The Emerging Global Religion (Hatcher & Martin)

НОВАЯ МИРОВАЯ РЕЛИГИЯ: ВЕРА БАХАИ
Уильям С. Хэтчер, Дж. Дуглас Мартин

Посвящается памяти тех, кто отдал
свою жизнь за Веру бахаи в Иране (1844-1984)

╚Эти люди миновали узкие проливы имен
и воздвигли свои шатры на берегу моря самоотречения╩.
≈ Бахаулла

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение
1. Исторические предпосылки
2. Вера баби
3. Бахаулла
4. Преемственность руководства
5. Основы вероучения
6. Бог, Богоявления и человек
7. Миропорядок Бахауллы
8. Администрация и законы
9. Община бахаи
10. Преодоление новых рубежей
Приложение I. Эдвард Гренвилл Браун
Приложение II. Вера бахаи в России (Н. Аккерман, Г. Хассел)

Введение

Вера бахаи - самая поздняя из мировых религий, получивших независимое существование. Возникнув в Иране в середине XIX столетия, она распространилась ныне едва ли не по всему земному шару - ее административные центры находятся более чем в двухстах государствах мира. Она сплотила множество людей, независимо от их расовой и национальной принадлежности, общественного положения, культурных традиций и религиозного воспитания.
Новая вера оформилась как вполне самостоятельная религия, всецело основанная на учении ее основоположника Бахауллы. Она не является культовым ответвлением, реформистским течением или сектой в рамках какой-либо другой религии, нельзя ее назвать и просто философской системой. Вера бахаи - отнюдь не попытка создать новую синкретическую религию из элементов различных вероучений. По словам Арнольда Тойнби:

╚Бахаизм - это независимая религия наравне с Исламом, Христианством и прочими признанными мировыми религиями. Бахаизм - это не секта; это отдельно существующая религия, имеющая тот же статус, что и остальные признанные религии╩(1).

        Настоящая книга ставит целью дать достаточно широкий обзор учения бахаи. Чрезвычайно существенно с самого начала обозначить главную концепцию Веры бахаи - единство человечества. Основная мысль учения бахаи заключается в том, что настало время для объединения человечества в одну мировую семью. По утверждению Бахауллы, Богом приведены в действие силы истории, помогающие народам мира осознать, что весь человеческий род являет собой единое целое. Итогом исторического процесса, в котором, как полагают бахаи, их религии суждено сыграть ведущую роль, должно стать возникновение единой мировой цивилизации.
        Даже без учета столь захватывающей перспективы, Вера бахаи представляет особый интерес для тех, кто интересуется историей религии, главным образом, вследствие того, что сохранились документы эпохи, доступные для изучения. Трудно или почти невозможно вскрыть со всей достоверностью побудительные мотивы, некогда породившие и давшие толчок для дальнейшего развития любой из основных мировых религий, появившихся до Веры бахаи. Объяснить сущность учения Будды, установить подлинные события жизни Иисуса, описать эпоху Зороастра и выявить степень его влияния, даже обосновать историческое существование Кришны - все это задачи, практически неразрешимые. Сведения о жизни и личности Мухаммада более доступны, однако и в этом случае множество важных вопросов остается невыясненным.
        Одним из первых западных историков, обратившихся к исследованию Веры бахаи, был видный кембриджский востоковед Эдвард Гренвилл Браун(2). Именно он отметил, что малораспространенное тогда вероучение открывает уникальную возможность подробного анализа того, каким образом возникшая новая религия обретает независимое, обособленное существование. Браун пишет:

╚... ибо здесь он (исследователь религии - авт.) сталкивается вплотную с личностями, которые с течением времени переходят в разряд героев и полубогов, но при этом их облик еще не затуманен пеленой мифов и преданий; здесь - в свете современных исследователю объективных свидетельств - он может наблюдать те удивительные всплески энтузиазма, веры, страстной преданности и несгибаемого героизма (а если угодно, и фанатизма), какие мы привыкли связывать с ранней историей человеческого рода; одним словом, он может присутствовать при рождении веры, которая (что отнюдь не исключено) вполне способна занять место среди величайших мировых религий╩(3).

Именно эти моменты отмечают и современные исследователи, не связанные прямо с общиной бахаи:

╚Движение баби - бахаи, как ни одна другая религия мира, предоставляет историку религии неоценимые сведения для изучения процесса возникновения и развития новой веры. В пользу этого имеются, по крайней мере, два аргумента. Первый: Вера бахаи возникла совсем недавно, тогда как другие религии насчитывают сотни и тысячи лет существования. Из одиннадцати, так называемых, основных, ╚живых╩ мировых религий лишь история Ислама (VII в.н.э.) и Сикхизма (XVI в.н.э.) измерются столетиями; другие - Индуизм, Буддизм, Джайнизм, Даосизм, Конфуцианство, Синтоизм, Зороастризм, Иудаизм и Христианство - существуют уже тысячелетия. Вера бахаи зародилась всего лишь в прошлом столетии (1844), и только в 1963 году началась, по-видимому, завершающая фаза ее становления: поэтому современная эпоха и открывает наиболее благоприятные возможности для исследования этой религии. Вера бахаи, таким образом, являет собой современную религию и вследствие этого предоставляет гораздо более широкие возможности для ее изучения и понимания, нежели древнейшие религии╩(4).

        В последнее время усиливающиеся преследования приверженцев Веры бахаи в Иране со стороны исламских властей привлекли к себе внимание мировой общественности. Поскольку нападки были вызваны именно принадлежностью к религиозной общине, возрос интерес и к самой Вере бахаи. Ее сущность, положения, которыми она отличается от Мусульманства, и последовательность исторических событий, которые привели к нынешним вспышкам насилия, широко обсуждались в западных средствах массовой информации.
        В силу всех выше упомянутых причин Вера бахаи все чаще включается в учебные курсы по истории религии университетов и колледжей. Писания основоположника учения, наряду с глубокими комментариями назначенных им толкователей, доступны читающей публике благодаря их переводам на английский язык. Помимо этих главных источников, существует литература о Вере бахаи, которая делится на две разновидности: это различные комментарии и учебные пособия, имеющие просветительское и образовательное назначение, а также критические выступления противников Веры бахаи из среды христианского духовенства. Все эти публикации имеют вторичный, подсобный характер и ни в коей мере не отвечают задачам объективного рассмотрения истории и сущности Веры бахаи.
        Предлагаемый труд затрагивает четыре темы: 1) история Веры баби и Веры бахаи; 2) основные положения вероучения Бахауллы; 3) организационная структура административных учреждений Веры бахаи и 4) эволюция сообщества последователей Веры бахаи. Заключительная глава касается некоторых актуальных проблем, которые в настоящее время стоят перед молодой религией, - проблем, порожденных драматическим ходом всей ее истории, насчитывающей 140 лет.
        Изучение любой религии сопряжено с особого рода трудностями. В отличие от большинства явлений, которыми занимается наука, в религии предметом исследования служит сам человек. Религиозное постижение требует не только внимания, но - в конечном итоге - внутреннего самоотречения и глубокой сосредоточенности. Именно поэтому многие религиозные мыслители настаивали на том, что между наукой и религией существует неразрешимый в своей основе конфликт и что сфера религии изначально лежит вне сферы научного познания.
        И здесь учение бахаи открывает новые пути перед теми, кто приступает к изучению религии. По словам ее основоположника Бахауллы, величайший дар Господа человечеству - это разум. Сторонники Веры бахаи признают, что все существующие явления, в том числе явления духовного плана, следует постигать разумом, и орудием этого постижения служит метод научного исследования(5). Абдул-Баха, сын Бахауллы, назначенный толкователем его Писаний, утверждает следующее: ╚Всякая религия, которая противоречит науке или враждебна ей, есть лишь невежество, ибо невежество - противоположно знанию╩(6).
        Таким образом, всякий, кто изучает Веру бахаи, обнаруживает ее редкостную открытость и доступность. Тайны, о которых говорится в ней, подобны загадкам мироздания и отражают всего лишь общепризнанную ограниченность человеческого знания. Иначе говоря, Вера бахаи не утверждает относительно природы ничего такого, что противоречило бы науке и разуму. Минимум обрядности и отсутствие касты духовенства, наделенной жреческими функциями, также способствуют довольно легкому усвоению основных положений Веры бахаи.
        Однако же изучение истории религии не имеет ничего общего с палеонтологией. Это рассмотрение явлений жизни, которые следует постигать не только разумом, но и сердцем, если мы хотим получить о них ясные представления. В этой вере воплощены глубочайшие чаяния многих миллионов людей - чаяния, которые определяют жизненно важные решения. Это мировоззрение, за которое многие тысячи бахаи приняли и по сей день принимают муки и смерть.
        Авторы настоящей работы пытались в своем историческом анализе гармонично уравновесить обе стороны духовной деятельности - потребности ума и сердца, что является необходимым условием, предъявляемым к каждому, кто приступает к изучению религии.

1. Исторические предпосылки

       Утверждение, будто какая-либо религия независима от других вероучений, вовсе не означает, что она возникла на пустом месте. Буддизм возрос на почве традиционного Индуизма, и только после того, как это вероучение распространилось за Гималаями, оно окончательно оформилось в самостоятельную религию, которой предстояло сделаться определяющим культурным фактором в Китае, Японии и странах Юго-Восточной Азии. Иисус Христос и его непосредственные последователи сначала приступили к проповеди своего учения в рамках Иудаизма, и в продолжение приблизительно двух веков народы Ближнего Востока считали Христианство реформированной ветвью породившей его религии. Христианство выступило как самостоятельная религия с собственным Священным Писанием, организационными принципами и обрядностью лишь позже, когда стало привлекать к себе большое количество сторонников несемитского происхождения из различных государств Средиземноморья.
        Религией-прародительницей Веры бахаи был Ислам. Подобно тому, как содержащиеся в Иудаизме мессианские упования породили Христианство, так и эсхатологические аспекты Ислама дали жизнь той религии, которой предстояло в будущем стать Верой бахаи. Однако, подобно Христианству, Вера бахаи полностью независима от религии-предшественницы. Справедливость этого еще раз недавно подтвердил один из самых известных авторов, исследующих современный Ислам, Алламах Сейид Табатабаи (Алламах - почетное прозвище, означающее ╚многоученый╩). Он безоговорочно утверждает, что ╚... общины баби и бахаи ... никоим образом не должны рассматриваться как ветви Шиизма╩(1).
    Вера бахаи зародилась в Персии - стране, где главенствующей религией является Ислам(2). Затем она получила распространение в соседних, населенных мусульманами, регионах Османской и Российской империй и на севере Индии. Хотя на ранней стадии развития новая религия привлекла в ряды своих приверженцев незначительное количество иудеев, христиан и зороастрийцев, все же подавляющее их большинство пришло из Ислама. Они заимствовали религиозные идеи из Корана, и их привлекали, главным образом, те аспекты нового вероучения, которые имели отношение к исполнению исламских пророчеств и толкованию мусульманского учения. Так же и исламское духовенство вначале рассматривало сторонников новой веры как мусульман-еретиков.
        Учитывая, что Вера бахаи возникла на почве Ислама, мы считаем необходимым рассмотреть вначале мусульманскую первооснову этого вероучения. Это важно и еще по одной причине: Ислам вписывается в концепцию происхождения и взаимоотношения религий - центральную в учении бахаи. Вера бахаи, возможно, единственная религия, которая в полной мере признает все другие основные вероучения. Бахаи верят, что Авраам, Моисей, Зороастр, Будда, Иисус и Мухаммад равно являются истинными Посланниками единого Бога. Учения этих Посланников Божиих Вера бахаи рассматривает как пути к спасению, благодаря которым осуществляется ╚продвижение вперед постоянно совершенствующейся цивилизаци╩(3). Однако бахаи также верят, что все вышеназванные вмешательства Бога в человеческую историю подчинены законам эволюционного развития, каждое новое откровение Господа полнее предыдущего и открывает путь для последующего. В соответствии с этим Ислам, как наиболее молодая из предшествующих религий, и явился той почвой, на которой возникла Вера бахаи. Поэтому не удивительно, что в Писаниях бахаи встречается множество понятий и терминов из Корана.
        Некоторые догматы Ислама особенно важны для ясного понимания вероучения бахаи. Бахаи, как и мусульмане, верят, что Бог един и сущность Его совершенно непостижима. Воля Божия проявляется через Его Посланников, которых бахаи называют Богоявлениями, или Явителями Божиими. Миссия каждого Явителя - не только дать верующим совершенное руководство для духовного развития, но и воздействовать на характер общества в целом. Важное различие между обоими вероучениями в этом плане состоит в том, что из всех существующих религий Коран признает Боговдохновенными только Иудаизм, Христианство и сам Ислам, а бахаи полагают, что все религии являются неотъемлемыми составляющими единого Божественного предначертания:

╚Нет ни малейшего сомнения, что народы мира, независимо от их национальной или религиозной принадлежности, черпают свое вдохновение из одного Божественного источника и поклоняются одному Богу. Разница в таинствах, которые они исповедуют, объясняется различием нужд и потребностей того времени, когда эти таинства были явлены. Все религии, за исключением тех немногих, в которых находит выход человеческая порочность, посланы Богом и отражают Его Волю и Промысл╩(4).

        Имеется и еще один аспект Ислама, который оказал влияние на эволюцию новой религии и определил отношение к ней мусульман. Повторяя опыт Христианства, Ислам постепенно стал дробиться на ряд сект. Одна из наиболее значительных - шиитская секта. Шииты верят, что, согласно воле Мухаммада, к Его потомкам переходит духовное и светское руководство правоверными. Этим избранным, кого называют имамами, или ╚руководителями╩, якобы дарована абсолютная непогрешимость во всем, что связано с их миссией. Большинство мусульман, однако, отвергали подобные притязания и верили, что достаточно поступать в соответствии с сунной. Сунна - значит ╚путь╩, то есть такой образ жизни и поведения, который традиция приписывала Мухаммаду. Сторонники этого воззрения известны как сунниты. Хотя на сегодняшний день суннитов значительно больше, чем шиитов, и, говоря о суннитах, ученые обычно употребляют термин ╚ортодоксальные мусульмане╩ в противоположность ╚неортодоксальным╩ - шиитам, у шиитского Ислама давние и почитаемые традиции, которые в последнее время стали привлекать все большее внимание ученых-немусульман(5).
        К 661 году нашей эры, когда со дня смерти Мухаммада прошло всего 29 лет, власть в мусульманском мире оказалась в руках правителей, положивших начало целому ряду династий. Считалось, что таков был выбор правоверных, но фактически это был результат преобладающего влияния нескольких могущественных семейств. Первые две из этих суннитских династий, Омейяды и Аббасиды, считали, что власть имамов ставит под сомнение законность их собственного владычества. В результате последовали казни имамов; первыми были казнены Хасан и Хусейн, внуки Мухаммада. Со временем шииты признали этих имамов - потомков Пророка, святыми и мучениками.
        Хотя шиизм возник среди арабов, наибольшего влияния он достиг в Персии. С самого начала новообращенных мусульман Персии привлекала идея имама как духовного руководителя, посланного Всевышним. В отличие от арабов, персы издавна считали своих правителей помазанниками Божиими, и традиционная преданность владыке со временем обратилась на потомков Пророка и назначенных Им наследников(6). После длившегося не одно столетие гнета суннитских халифов в Персии в конце концов восторжествовала традиция имамата. Произошло это в XVI веке, когда к власти пришла первая династия, все члены которой впоследствии исповедовали шиизм - династия Сефевидов.
        К тому времени, однако, линия имамов прервалась. Иранские шииты верят в то, что в 873 году двенадцатый и последний Богоизбранный имам, тогда еще ребенок, дабы избежать участи предшественников, удалился в тайное убежище. По преданию, он появится ╚в конце времен╩, чтобы установить на земле царство справедливости. Эта традиционная эсхатологическая доктрина (то есть учение о конце света) имеет много общего с ожиданием христианами второго пришествия Христа и с обещаемым в Буддизме Махаяны приходом Будды Майтрейи, то есть Будды вселенской справедливости. Среди других титулов, данных мусульманами Обетованному Спасителю, ╚Сокрытому имаму╩, - Махди (Направляемый) и Каим (Тот, Кто Восстанет - имеется в виду из семьи Пророка).
        Согласно преданию, в течение 69 лет со дня своего исчезновения двенадцатый, или Сокрытый, имам общался со своими сторонниками через своих представителей. Этим посредникам был присвоен титул ╚баб╩ (врата), ибо лишь через них имелся доступ к Сокрытому имаму. Носителями этого титула были четыре человека, и в 941 году четвертый из них умер, не назвав никого своим преемником.
        Так как и имам, и его последний баб отказались назвать преемника, правоверным оставалось лишь предать это дело в руки Божии. В должное время появится Божий посланник (или посланники). Имам Махди, или Каим, будет одним из них. Через них Воля Божия вновь будет обращена непосредственно на дела человеческие. Именно из этой традиции в середине XIX века возникла религия бахаи, а до нее - Вера баби.

2. Вера баби

        В начале XIX века как в исламском, так и в христианском мире ожидали прихода Мессии. В Персии два влиятельных богослова, шейх Ахмад Ахсаи и его ученик и преемник, Сейид Казим Решти, проповедовали доктрину, в корне расходившуюся с ортодоксальным шиитским учением. Помимо того, что ╚шейхъ╩ (под таким названием известны последователи упомянутых теологов) толковали Коран скорее аллегорически, чем буквально, они возвещали скорое второе пришествие имама Махди, обетованного избавителя, продолжателя дела Мухаммада(1). Их учение вызвало широкий интерес и создало в обществе атмосферу ожидания. В этом отношении оно было сходно со взглядами некоторых существовавших в то время христианских объединений, например, миллеритов(2) (известных как в Европе, так и в Америке), уповавших на возвращение Иисуса Христа.
        Сейид Казим, незадолго до своей смерти в 1843 году, призвал учеников отправиться на поиски Обетованного, который должен был вскоре прийти. Сейид Казим отмечал, что в том году, - а по мусульманскому календарю шел 1260 год - исполнится ровно тысяча лунных лет со дня исчезновения Сокрытого имама.
        Для одного из ведущих шейхи, некоего Муллы Хусейна, этот поиск неожиданно закончился вечером 23 мая 1844 года в городе Ширазе, когда он встретил молодого человека по имени Сейид Али-Мохаммад (сейидами называли потомков Пророка Мухаммада), утверждавшего, что он и есть тот Обетованный, которого разыскивают шейхи. То же самое Сейид Али-Мохаммад повторил в своем сочинении Каюм уль-Асма, которое он начал писать в тот же вечер. Этот текст стал краеугольным камнем новой религии - Веры баби. В нем говорится, что его автор - Посланник Божий, продолжатель миссии Иисуса, Мухаммада и их предшественников. Далее Сейид Али-Мохаммад величает себя также принятым у мусульман титулом ╚Баб╩ (Врата), хотя из контекста ясно, что в это слово он вкладывает духовный смысл, существенно отличный от мусульманской традиции(3).
        Обаяние личности Баба, а также его редкостное умение растолковать значение наиболее трудных мест Корана произвели на Муллу Хусейна такое впечатление, что он объявил себя приверженцем новой веры(4). Именно Мулла Хусейн стал первым последователем Веры баби. В продолжение нескольких недель еще семнадцать шейхи из тех, что искали Обетованного, признали, что Баб и есть тот самый Посланник. Эти восемнадцать первых последователей новой веры, названные им ╚Буквами Живущего╩, по велению Баба отправились по всей Персии с вестью о том, что занялась заря Дня Божия, предвещенного в Коране и во всех более ранних Священных писаниях.
        Сейид Али-Мохаммад, вошедший в историю под именем Баб, родился в Ширазе 20 октября 1819 года в купеческой семье(5). И отец его, и мать вели свой род от Пророка Мухаммада. Баб рано лишился отца, и мальчика растил дядя, брат матери, Хаджи Мирза Сейид Али, ставший позднее одним из Его наиболее преданных последователей и одним из первых мучеников новой веры. Все дошедшие до нас свидетельства говорят о том, что Баб был необыкновенным ребенком. Хотя все, чему его учили, сводилось к элементарным навыкам чтения и письма, как было тогда принято (большинство детей в Персии не получало и такого образования), он обнаруживал поражавшую его учителя и других знавших Баба взрослых загадочную прирожденную мудрость. Выдающиеся свойства ума сочетались в нем с глубокой одухотворенностью его личности. Еще в детстве Баб проводил долгие часы в размышлениях и молитвах. Был случай, когда учитель высказал недовольство тем, что ребенок не в меру набожен. Баб сказал в ответ, что общается со своим ╚прадедом╩, которого надеется превзойти. Он имел в виду Пророка Мухаммада, которого иногда именуют подобным образом те, кто считает себя его прямым потомком.
        Баб оставил школу, когда ему еще не исполнилось и тринадцати, а с пятнадцатилетнего возраста приступил к традиционному семейному занятию - торговле. Вначале Баб работал вместе с дядей в Ширазе, но вскоре его отправили в Бушир, где он стал управлять семейным торговым домом. Занимаясь купеческим делом, он снискал репутацию честного и толкового человека. В то же время Баб постоянно предавался благочестивым размышлениям, причем некоторые свои мысли он записывал. Весной 1841 года он предпринял несколько поездок в священные города мусульман, чтобы поклониться гробницам имамов-мучеников. В городе Кербеле Баб встретил Сейида Казима, который приветствовал его с необычайной почтительностью и пылом, поразившим учеников богослова. Сейид, однако, предпочел не вдаваться в объяснения. Баб провел некоторое время среди приверженцев Сейида Казима, а потом вернулся в Персию и женился на Хадидже, девушке из купеческой семьи, находившейся в отдаленном родстве с семьей Баба. Еще через два года Баб встретил в Ширазе Муллу Хусейна и открыл ему свою тайну.
        Предстояло сделать следующий шаг: всенародно провозгласить новую веру. Для начала Баб совершил паломничество к главным святыням мусульманского мира: в города Мекку и Медину в Аравии. 20 декабря 1844 года, в пятницу, держась за дверное кольцо Каабы, наиболее почитаемой всеми приверженцами Ислама святыни, Баб в присутствии большого количества людей возвестил: ╚Я тот Каим, пришествия Которого вы ждете╩. Кроме того, он послал шарифу Мекки, хранителю гробниц, особую скрижаль, иначе говоря, письмо, в котором повторил это утверждение. К Бабу отнеслись с большим уважением, но суннитские власти не приняли его заявлений всерьез. Не встретив каких-либо препятствий, Баб отправился морем в Персию, где в результате проповеднической деятельности, которую развернули там Буквы Живущего, уже нарастала волна беспокойства как среди духовенства, так и среди простых верующих.
        Шиитскому мусульманскому духовенству утверждения Баба представлялись не просто ересью, а посягательством на самые основы Ислама. С точки зрения ортодоксального Ислама, Мухаммад был ╚Печатью Пророков╩, то есть тем, кто принес человечеству последнее Откровение Божие, за которым должен последовать Судный День. Из всех религий только Ислам сохранился в чистоте и целостности, поскольку в его сокровищнице, Коране, содержатся подлинные слова самого Пророка. Исходя из этой предпосылки, мусульманские богословы продолжали твердо настаивать на том, что Ислам будет отвечать всем нуждам человечества вплоть до наступления Судного Дня, и никаким новым Божественным Откровениям не дано и не будет дано права на существование.
        Поэтому, объявляя о своей миссии, Баб ставил под сомнение главное, на что опиралась эта богословская система. Сторонники шиизма - той ветви Ислама, что являлась преобладающей в Персии, - особенно болезненно восприняли брошенный им вызов. Согласно многовековой традиции шиизма, непререкаемый авторитет во всех человеческих делах принадлежал Сокрытому имаму, чье пришествие должно было возвестить о Судном Дне. Полагалось, что даже власть шахов вверяется им только волей имама. Именно поэтому Баб почти сразу натолкнулся на ожесточенное противодействие со стороны мулл по всей Персии, тем более яростное, что Баб открыто обличал распространенные в среде духовенства невежество и стяжательство. Упадок нравственности среди тех, кого почитали за духовных пастырей, Баб рассматривал как главное препятствие, мешавшее процветанию народа Персии.
        Враждебность со стороны священнослужителей шла гораздо дальше обычных обвинений в адрес тех, кто принял новую веру. В XIX веке в Персии, наряду с владычеством шахов, существовала и другая система управления: власть духовенства. Повседневная жизнь людей определялась, по большей части, исламским религиозным законом, и нарушители его представлялись на суд муджтахидов, то есть докторов богословия. Теоретически исполнение приговоров этих духовных судов зависело от поддержки светских властей. Но на практике шиитское духовенство имело возможность приводить в исполнение свои приговоры и без согласия властей. Наш современник, ведущий исследователь этого периода, так описывает исторические обстоятельства, сложившиеся в Персии к тому времени, когда Баб объявил о своей миссии:

╚В течение почти всего периода правления каджарской династии мы наблюдаем случаи, когда муджтахиды, особенно в Исфахане и Тебризе, имели в своем распоряжении вооруженные группы, которые иначе как личной армией не назовешь. Первоначально эти отряды состояли по большей части не из мулл, а из самых настоящих разбойников (лути). Лути, которые вначале объединялись, как и сходные с ними фати в Анатолии и арабских землях, в рыцарские братства, поддерживали церковников, часто бросая при этом вызов властям, и проводили в жизнь их фетвы. Взамен лути разрешалось заниматься грабежами и разбоем, а когда им грозило наказание, пользоваться неприкосновенными убежищами, известными под названием бест, в мечетях и домах улемов╩(6).

        Эти личные армии играли роль ударных отрядов. Кроме них муллы располагали и еще более мощными боевыми ресурсами. Стоило духовенству объявить одного из своих противников неверным, как толпы фанатично настроенных невежественных горожан и селян наводняли улицы, вставая на защиту того, что они считали единственно праведной верой. Могущество религиозных сил часто было направлено не только против раскольнических сект, но и против светских властей.
        Несмотря на все возрастающую угрозу со стороны воинствующего духовенства, с 1845 по 1847 год количество людей, объявивших себя бабидами, то есть последователями Баба, быстро росло. Более того, их ряды пополнялись выходцами из среды духовенства. Одним из приверженцев новой веры был блестящий и чрезвычайно влиятельный богослов Сейид Яхья Дараби, впоследствии прозванный Вахидом, что значит ╚Неподражаемый╩. По требованию местного духовенства правитель Шираза поместил Баба под домашний арест. Вахид был послан к Бабу по распоряжению шаха Мохаммада, правителя Персии, который, не желая довольствоваться слухами, хотел получить из первых рук достоверные сведения о новом движении. Неудивительно, что, узнав об обращении Вахида, шах приказал немедленно доставить Баба в столицу, - под охраной, но с почетом. Баб уже и ранее заявлял, что хотел бы встретиться с правителем и рассказать ему подробно о своей миссии.
        К сожалению, план этот не осуществился. Шах Мохаммад был человеком слабым и нерешительным; к тому же он страдал заболеванием, которое через год свело его в могилу. Кроме того, он находился под сильным влиянием своего первого министра, Хаджи Мирза Агаси, который был одной из самых необычных фигур в истории Ирана(7). Первый министр был наставником шаха, когда тот был ребенком, и пользовался полным его доверием. Опасаясь, что встреча шаха с Бабом приведет к подрыву его собственного влияния, первый министр распорядился, чтобы Баба тайно отправили в крепость Махку, что находилась на севере страны, в провинции Азербайджан, на границе с Россией. Шаху он объяснил это тем, что прибытие Баба в столицу могло привести к столкновению между его сторонниками, с одной стороны, и ортодоксальным духовенством - с другой; вслед за этим могли начаться общественные беспорядки, в те времена нередкие(8).
        Как бы то ни было, трудно усомниться в том, что первый министр, сам выходец из Азербайджана, случайно остановил свой выбор на данной местности: он явно ожидал, что проживавшие там курды - дикий горный народ - враждебно отнесутся к Бабу и его проповеди. К неудовольствию первого министра, произошло обратное. Новая вера начала распространяться и в Азербайджане, а губернатор и другие чиновники из крепости Махку не устояли перед обезоруживающей искренностью своего узника. Последней попыткой избежать того, что Хаджи Мирза Агаси считал надвигающейся опасностью, стало его распоряжение перевести Баба из Махку в другую отдаленную крепость - Чехрик. Но и там повторилось то же самое. Комендант крепости Яхья-хан, выходец из курдов, стал одним из восторженных почитателей Баба.
        Понимая, что шах доживает последние дни, и опасаясь мести со стороны представителей влиятельных кругов Персии, недовольных его правлением, Хаджи Мирза Агаси попытался заручиться поддержкой могущественного мусульманского духовенства, которое яростно преследовало Баба и добивалось официального осуждения новых религиозных идей. По требованию мулл первый министр приказал препроводить Баба в Тебриз, дабы он предстал там перед судом высшего духовенства.
        Суд состоялся летом 1848 года. По единодушным свидетельствам очевидцев, он вылился в настоящий фарс, цель которого была очевидна: унизить подсудимого(9). Обвиняемого приговорили к телесному наказанию - палочным ударам(10). Судебное решение имело непредвиденные последствия: Баб оказался в непосредственном контакте с представителем западного мира, который был единственным европейцем, кто общался с ним и оставил письменное свидетельство об этой встрече. А произошло это так. Во время наказания один мулла ударил Баба по лицу; потребовалась медицинская помощь, за которой обратились к английскому врачу, доктору Уильяму Кормику. Вот его рассказ:

╚Он (Баб) человек очень кроткий, хрупкий на вид; довольно мал ростом, для перса очень светлокож, голос поразительно нежный и мелодичный... И внешность Баба, и манеры располагают к Нему. О доктрине Баба от него самого мне услышать не пришлось, но говорят, что в его религии есть некоторое сходство с Христианством... Ясно, что учение Баба свободно от мусульманского фанатизма в отношении к Христианству; нет в нем и господствующего в наши дни [в Исламе] стремления урезать права женщин╩(11).

        Пока Баб находился в заточении, его сторонники подвергались все более ожесточенным нападкам со стороны фанатичных толп, подстрекаемых муллами. Перед последователями новой веры встал вопрос о самозащите. В Исламе, в отличие от Христианства, существует доктрина (часто неправильно трактуемая) священной войны, или джихада. Эта доктрина допускает обращение язычников в истинную веру силой оружия. Она также разрешает мусульманам защищать себя от нападения, но запрещает им какие бы то ни было вооруженные действия или попытки насильственного обращения, направленные против других людей Книги (то есть сторонников других религий Откровения, к которым обычно относят иудеев и христиан)(12).         Воспитанные в рамках мусульманской системы ценностей, бабиды считали, что они вправе защищать себя и свои семьи от нападок мулл. Возможно, кое-кто из них ожидал, что Баб провозгласит свою собственную доктрину джихада.
        Но их постигло разочарование. В Каюм уль-Асма Баб подробно рассмотрел основные положения, касающиеся джихада, и призвал своих приверженцев уважать основные законы общества, в котором они живут. Таким образом, посягать на мусульман, людей Книги, бабиды не могли. Вооруженные действия в любой форме допускались только с разрешения самого Баба, которого, однако, так и не последовало, несмотря на конфликт с шиитским духовенством, становившийся все более ожесточенным.
        С данного ограничения и начался постепенный подрыв концепции джихада, одной из фундаментальных доктрин Ислама. В более поздней книге Байан (Пояснение), излагавшей законы Веры баби, доктрина джихада отсутствует. Таким образом, бабиды получили право защищаться, когда на них нападают, но был наложен запрет обращать в Веру баби огнем и мечом, как разрешал это делать своим последователям Пророк Мухаммад, что было оправдано историческими условиями доисламской Аравии, населенной дикими племенами. Защита и конечное торжество веры, утверждал Баб, в деснице Божией.
        Пока Баб пребывал в заключении на севере Ирана, где над ним вершился суд, количество его сторонников внутри страны продолжало расти. Примерно в то же время, когда Баб оказался в Тебризе, в селе Бедашт собралась группа его приверженцев. Эта встреча оказала большое влияние на дальнейшее развитие движения бабидов. Одной из наиболее заметных фигур на встрече была необыкновенная женщина по имени Куррат-уль-Айн, известная в истории бахаи как Тахира (Чистая).
        Тахира происходила из семьи, в которой было много известных ученых и богословов. Ее причисляли к самым одаренным поэтам Персии. Чтобы по достоинству оценить подобное признание, нужно не забывать о том, какую уединенную жизнь вынуждены были вести в то время женщины-мусульманки, насколько ограничены они были в правах. Через своего дядю и двоюродного брата, учеников шейха Ахмада, Тахира познакомилась с первыми приверженцами Веры баби. С Бабом она не виделась ни разу, но вела с ним переписку и объявила себя сторонницей его веры. Баб причислил ее к истинным Буквам Живущего.
        Встречу в Бедаште первоначально назначили для того, чтобы обсудить, как добиться освобождения Баба, заключенного в крепость Чехрик. Однако пламенная речь Тахиры, в которой она смело растолковывала скрытый смысл миссии Баба, породила волнение среди собравшихся. По-видимому, некоторые новообращенные рассматривали основателя их веры как религиозного реформатора, других ввело в заблуждение общепринятое в Исламе понимание термина ╚баб╩. Тахира подробно разъяснила собственные слова Баба, произнесенные им впервые в тот вечер, когда он открылся Мулле Хусейну: он - долгожданный имам Махди, отпрыск дома Мухаммада. Это означает, что Баб - посланник Всевышнего, основатель нового независимого вероучения. Подобно ранним христианам, которым пришлось отринуть законы и предписания Торы, бабиды должны объявить себя свободными от требований шариата (канонического закона). Баб явил новое общественное учение, и законами именно этого учения должны руководствоваться его последователи.
        Демонстративно отказываясь следовать шариату, Тахира явилась на одно из заседаний встречи с открытым лицом, без чадры, ношение которой предписывается мусульманской традицией. Этот ее поступок и подобные ему подвергли суровому испытанию веру многих более консервативно настроенных бабидов и вызвали еще большую враждебность со стороны ортодоксальных мусульман. Муллы с готовностью принялись распространять нелепые выдумки, будто бабиды - это атеисты, проповедующие распущенность нравов и общность имущества, то есть делали все, чтобы представить сторонников нового движения врагами благопристойности и общественного порядка(13).
        Положение еще более усугубилось в сентябре 1848 года, когда многочисленные недуги свели в могилу шаха Мохаммада. За его смертью последовал обычный период политического разброда, связанный с вопросом о преемнике властителя(14). Хаджи Мирза Агаси был повержен его политическими соперниками, и муллы воспользовались возникшей ситуацией, предприняв еще одну попытку искоренить еретическое вероучение.
        В провинции Мазендаран отряд из трехсот верующих, во главе которого стояли Мулла Хусейн и молодой человек по имени Куддус, ближайший из учеников Баба (именно он сопровождал Баба во время паломничества в Мекку), оказался осажденным в небольшой крепости, поспешно возведенной бабидами в пустынной местности, у гробницы мусульманского святого шейха Табарси. До этого они обошли всю провинцию, горячо убеждая народ, что обетованный Каим явился, и приглашая всех следовать за ними. Местное шиитское духовенство заклеймило их как еретиков и подстрекало местное население выступить против бабидов. Проповедники новой веры вынуждены были воздвигнуть вокруг гробницы шейха Табарси укрепление, служившее им укрытием. Воспользовавшись этим, муллы тотчас объявили их виновниками общественных беспорядков, которые сами же и разожгли, натравливая народ на ╚еретиков и отступников╩. Это новое лживое обвинение, выдвинутое против бабидов в напряженной обстановке борьбы за власть между наследниками шаха Мохаммада, подействовало как спичка, брошенная в пороховой погреб. Мирза Таки-хан, человек недюжинных способностей, но отличавшийся жестокостью и крайней подозрительностью, вновь поставил Хаджи Мирзу Агаси на пост великого визиря. Решив, что пришло время покончить с движением бабидов, новый визирь отправил войска на помощь муллам и их приспешникам.
        Однако осада укрепления у гробницы шейха Табарси обернулась позором и унижением для противников Веры Баба. В течение последующего года туда посылали все новые отряды подкрепления; осаждавшие исчислялись уже тысячами - против нескольких сотен защитников крепости, но войска терпели поражение за поражением. В конце концов, маленькому отряду, сильно поредевшему, потерявшему среди многих других и Муллу Хусейна, пришлось сдаться. Бабиды поверили торжественной клятве, данной на Коране, что их отпустят на свободу, не причинив никакого вреда. Но стоило защитникам крепости выйти из-за стен укреплений, как осаждавшие напали на них. Многие были убиты на месте, многие - подвергнуты пыткам и замучены; оставшиеся в живых были ограблены, а позднее проданы в рабство. Куддус попал в руки главы местного духовенства. Тот приказал протащить Куддуса по улицам города, подвергнуть мучительным пыткам и затем казнить.
        Подобные же события произошли в двух других крупных центрах, Нейризе и Зенджане. Всякий раз каджарская династия посылала войска на помощь толпам фанатиков, доведенных до исступления шиитским духовенством, стремившимся истребить всех приверженцев новой религии. Даже тот факт, что во главе бабидов в Нейризе стал такой выдающийся человек, как Вахид, не остановил местное духовенство и подстрекаемую ими озлобленную толпу. Вахид погиб во время резни, когда пала небольшая крепость, где укрывались бабиды. В Зенджане, как и при обороне крепости у гробницы шейха Табарси, осажденные получили обещание, что их встретят миром; обещание было написано на Коране и скреплено печатью. Но и оно оказалось лживым - и вслед за сдачей крепости последовала кровавая расправа.
        Волна насилия прокатилась по всей стране. В преследованиях бабидов нередко принимали участие местные власти; по совету мулл они конфисковали собственность ╚отступников╩. Высокое общественное положение не служило защитой. В Тегеране приблизительно в то же время, когда произошла резня в Зенджане, с изощренной жестокостью были публично казнены семеро весьма видных и уважаемых представителей купеческого и ученого сословий, которые не пожелали отречься от своей новой веры. О царившей атмосфере злобной непримиримости можно судить хотя бы по тому факту, что один из казненных, Мирза Курбан Али, имел репутацию человека святого и являлся духовным наставником как шахской семьи, так и некоторых членов правительства(15).
        Ответственность почти за все эти зверства, а также за те, которые произошли позже, следует возложить не только на шиитское духовенство, но и на нового первого министра - Мирзу Таки-хана. Новому правителю, Насир-ад-Дин-шаху, в то время не исполнилось еще и семнадцати, и, вследствие этого, монаршья власть снова оказалась в руках очередного первого министра. Мирза Таки-хан стоял во главе той группировки, которая возвела нового правителя на трон, одолев сторонников двух других наследников престола. Решив, что и собственное могущество и устойчивость режима можно укрепить, подавив движение бабидов, Мирза Таки-хан стал виновником кровавых событий у гробницы шейха Табарси и резни в Нейризе и Зенджане, и казни ╚Семерых Мучеников из Тегерана╩, как их стали впоследствии называть. Затем первый министр вознамерился поразить новое религиозное движение в самое сердце.
        Еще продолжалась осада Зенджана, а Мирза Таки-хан отдал приказ губернатору Азербайджана доставить Баба в Тебриз, где его должны были предать публичной казни(16). Отдавая такое распоряжение, Мирза Таки-хан превысил свои полномочия. Кроме того, он не согласовал своего решения с другими членами правительства. По этой причине губернатор Азербайджана, успевший преисполниться уважения к своему пленнику, отказался выполнить приказ. Первому министру, в конце концов, пришлось послать в Азербайджан с этим поручением своего собственного брата - Мирзу Хасан-хана. Баба поспешно перевезли в Тебриз. Муджтахидам предложили вынести решение по делу Баба на основании религиозных законов, а не гражданского права. Как и предвидел Мирза Таки-хан, духовенство с готовностью пошло ему навстречу и подписало смертный приговор Бабу, обвинив его в ереси. 9 июля 1850 года на одной из площадей Тебриза, на глазах у тысяч людей, теснившихся на крышах и у окон домов, начались приготовления к казни. За этим последовали весьма необычайные события.
        Баба и одного из его учеников подвесили на веревках к стене казармы. Участвовать в расстреле должен был полк из семисот пятидесяти армян-христиан. Полковник, некто Сам-хан, боясь прогневить Бога, хотел отказаться от выполнения приказа. Однако Баб, по рассказам очевидцев, успокоил его словами: ╚Выполняй приказ, и если помыслы твои чисты, Всевышний не оставит тебя в затруднительном положении╩(17).
        То, что произошло далее, подтверждено свидетельствами множества очевидцев(18). Полк выстроили, прогремел залп из семисот пятидесяти ружей. Дым окутал площадь, и она погрузилась в темноту. Когда дым рассеялся, присутствующие не поверили собственным глазам: ученик Баба стоял у стены невредимый, а сам Баб исчез! Веревки, на которых они были подвешены, оказались перебиты пулями. После лихорадочных поисков Баба нашли в той самой комнате, где он ночевал накануне. Он сидел там, живой и невредимый, и спокойно отдавал последние распоряжения своему секретарю.
        На площади началось столпотворение. Армянский полк отказался принимать участие в повторной казни. Мирзе Хасан-хану приходилось считаться с тем, что переменчивая в своих настроениях чернь, которая то приветствовала, то проклинала Баба, увидит в его спасении знак свыше и встанет на его защиту. Срочно вызвали полк, состоящий из мусульман; Баба и его товарища вновь подвесили к стене; раздался второй залп. На этот раз тела осужденных были изрешечены пулями. Последние слова Баба, обращенные к толпе, были:

╚О заблудшее поколение! Будь у вас вера в Меня, все вы как один, последовали бы примеру этого юноши, который выше большинства из вас по рождению, и по доброй воле принесли бы себя в жертву на Моем пути. Придет день и вы поймете, кто Я, но в тот день Меня уже не будет с вами╩(19).

Необычайные обстоятельства смерти Баба вызвали новый всплеск интереса к его учению. Рассказы о происшедшем с быстротой молнии распространились не только среди местного населения, но и среди западных дипломатов, торговцев, военных советников, журналистов, - всех тех, кто составлял в то время довольно многочисленную европейскую общину в Персии. Слова чиновника из французского консульства А.. Л. М. Николя позволяют понять, насколько потрясла эта драма образованных представителей западного мира:

╚Это один из самых великолепных образцов мужества, известных человечеству, а также свидетельство необыкновенной, заслуживающей восхищения любви нашего героя к своим соотечественникам. Он пожертвовал собой ради человечества, во имя блага людей отдал он и тело свое, и душу, ради них претерпел он лишения, пытки, оскорбления и мученическую кончину. Он скрепил своей кровью призыв к всеобщему братству и, подобно Иисусу, отдал жизнь, дабы возвестить грядущее торжество мира, справедливости и любви к ближнему╩(20).

        Для общины бабидов, однако, смерть Баба, которой предшествовало массовое истребление его последователей (среди них были и многие выдающиеся его ученики, в том числе почти все Буквы Живущего), оказалась сокрушительным ударом. Община лишилась руководства, которое ей было необходимо не только для того, чтобы противостоять все более ужесточавшимся преследованиям, но и для того, чтобы сохранить в неприкосновенности те нормы общинной жизни, которые предписал Баб.
        Бабиды всегда подчеркивали, что их единственная цель - распространять то духовное и общественное учение, которое принес Баб. В то же время основные религиозные понятия и убеждения бабидов покоились на фундаменте Ислама, и поэтому они полагали, что, отказавшись от насилия в достижении своих религиозных целей, они сохраняют полное право с оружием в руках защищать себя и свои семьи от преследований. Теперь, когда в результате жестоких гонений, развязанных Мирзой Таки-ханом, бабиды лишились руководителей, которые обладали верным пониманием истин, провозглашенных Бабом, можно было ожидать, что в общине найдутся неуравновешенные люди, способные нарушить изначально предписанную дисциплину.
        Так и оказалось. 15 августа 1852 года двое юношей-бабидов, которые стали свидетелями издевательств над своими единоверцами и были доведены до отчаяния отношением властей, совершили покушение на шаха. Пистолет, из которого они стреляли, был заряжен дробью, и серьезных ранений монарх не получил; однако покушение навлекло на бабидов новую волну гонений, превосходивших в жестокости все прежние. Страну захлестнуло насилие.
        Сохранилось свидетельство капитана Альфреда фон Гуменса, австрийского военного атташе, находившегося на службе у шаха. Придя в ужас от зверств, которые ему пришлось наблюдать, капитан подал в отставку, а затем в одной из венских газет было опубликовано его письмо:

╚Следуй за мной, друг-европеец, поборник добросердечия и норм морали, и я приведу тебя к несчастным, которых ослепляют, а затем принуждают есть свои только что отрубленные уши. Ты увидишь, с какой нечеловеческой яростью палач вырывает у них зубы, как дробятся под ударами молота их голые черепа; ты узришь, как базарную площадь освещают несчастные жертвы, которым палачи пронзают грудь и плечи и вставляют в глубокие раны зажженные фитили. Я видел, как несчастных тащили на цепях по базарной площади вслед за военным оркестром. Горящие фитили в их телах находились так глубоко, что в ранах, словно в только что потушенной лампе, то и дело ярко вспыхивали капельки плавящегося жира. А неистощимое восточное воображение изобретает все новые пытки. С подошв бабидов сдирают кожу, окунают ноги в кипящее масло, подковывают несчастного, как лошадь, и заставляют бежать. Но ни одного крика не вырывается из груди страдальца, он переносит пытки молча, с бесчувственностью фанатика. Вот его понуждают бежать; дух его крепок, но не выдерживает плоть; он падает. Так нанесите же ему coup de grвce! [последний удар (фр.)] Избавьте от боли! Нет, палач взмахивает плетью, и - я сам был тому свидетелем - несчастная жертва бежит! Пытка нескончаема - а это только ее начало. А вот развязка - обожженные, израненные тела палачи подвешивают вниз головой к дереву, привязав их за руки и за ноги, и вот любой житель Персии может вдоволь поупражняться в меткости, поражая с определенного, не слишком близкого расстояния отданную ему на растерзание благородную дичь! Я видел трупы, изрешеченные сотнями пуль╩(21).

        Самой известной личностью, погибшей во время новых гонений, была поэтесса Тахира (ранее она какое-то время содержалась под домашним арестом). Тахира говорила, что одна из черт новой эпохи, возвещенной Бабом в его Откровении, - снятие тех запретов, которые позволяли считать женщину существом низшего порядка. Узнав о смертном приговоре, она сказала своему тюремщику: ╚Можешь убить меня, когда тебе будет угодно, но женщины будут свободны, и помешать этому ты не в силах╩(22).
        Так закончился первый период истории Веры бахаи, которую ее приверженцы называют ╚Богооткровение Баба╩. На какое-то время вся Персия оказалась на грани общественного перелома. Если бы Баб, как утверждали его враги, вынашивал планы захватить политическую власть, то, по убеждению многих, ему удалось бы установить свое правление в стране. Выдающиеся способности его видных сторонников, явная готовность народа принять новое Откровение, падение нравов и разброд в среде власть имущих и высшего духовенства, хаос, воцарившийся в стране в последние дни правления смертельно больного шаха Мохаммада и после его кончины, - все это в совокупности создало такую обстановку, когда Бабу нужно было бы лишь воспользоваться поддержкой, которую ему настоятельно предлагали со всех сторон.
        В конце 1846 года генерал-губернатор Исфахана, Манучихр-хан, один из самых влиятельных людей в государстве, готов был предоставить в распоряжение Баба и свою армию, и свои несметные богатства. Он уговаривал Баба бросить вызов духовенству и шаху и пойти на Тегеран. С точки зрения шиитской доктрины такие действия были бы вполне оправданы. Монархия в Персии опиралась на фундаментальный принцип, гласящий, что шах не является самостоятельным властителем, а правит от имени имама Махди. А так как Баб утверждал, что он и есть тот самый долгожданный духовный владыка, и многие выдающиеся мужи, которые считались светилами учености и нравственности, признали его таковым, то, согласно заветам шиизма, шах Мохаммад и Насир-ад-Дин-шах обязаны были со всем тщанием рассмотреть и оценить его заявления. И если они этого не сделали, то виной тому вмешательство религиозных и политических сил, которые в возвышении Баба видели угрозу своей власти.
        Отказавшись от применения силы даже ради спасения собственной жизни, Баб неопровержимо доказал миролюбивый характер своей миссии и свою безграничную веру в высшие духовные силы, которые, по его словам, с самого начала были единственной его опорой.
        В чем же заключалось учение, встретившее столь ожесточенное противодействие, - учение, во имя которого Баб и многие тысячи других людей добровольно пожертвовали жизнью? Ответить на этот вопрос не так уж просто. Откровение Баба особым образом связано с богословской доктриной шиитского Ислама, и поэтому европейцам так трудно постичь многое из того, о чем идет речь в его Писаниях. В самом деле, одной из главных причин успеха, что неизменно сопутствовал Бабу в его попытках обратить в свою веру и выдающихся богословов, и своих многочисленных учеников, была та очевидная легкость и виртуозность, с которой он трактовал самые запутанные и противоречивые вопросы, касающиеся законов, пророчеств и верований Ислама.
        Тем, кто слушал Его, казалось невероятным, что молодой человек, столь мало искушенный в ученых изысканиях, бывших средоточием интересов интеллектуалов Персии, способен без труда поставить в тупик почтенных богословов, посвятивших всю жизнь науке и благодаря ей добившихся высокого положения в обществе. В первых исторических повествованиях самих бабидов подробно описываются эти разъяснения и то, какое впечатление они производили на слушателей. Для европейцев и североамериканцев эти предметы зачастую оказываются малопонятными(23).
        Обладая таким удивительным даром, Баб, однако, не поощрял в своих последователях - даже в тех, кто занимался богословием - склонность к подобным ученым занятиям. Возможно, нам легче будет понять, чем он руководствовался, если мы примем во внимание высказывания о шиитской богословской науке британского востоковеда Эдварда Гренвилла Брауна. Богословские трактаты, комментарии, комментарии к комментариям, примечания и прочее - все то, что в прошлом веке считалось в Персии ╚интеллектуальной продукцией╩, Браун называл ╚вздором╩, который невозможно читать, само существование которого у серьезных ученых может вызвать только ╚сожаление╩; при этом он добавлял, что его мнение разделяют и наиболее видные мыслители Ислама:

╚Покойный шейх Мухаммад Абду, великий муфтий Египта и ректор университета Аль-Азхар, пожалуй, самый просвещенный мыслитель и восторженный поклонник арабского языка и литературы, подобного которому не знает современный Ислам, не раз говорил, что весь этот хлам следовало бы сжечь, потому что он только загромождает полки библиотек, плодит червей и затемняет настоящие знания. Таково мнение выдающегося и многоученого мусульманского богослова, и мы можем ничтоже сумняшеся к нему присоединиться╩(24).

        Подобное суждение ранее высказал Баб, причем весьма недвусмысленно. В своей главной книге Байан Баб провидел наступление того времени, когда народ Персии, отринув предрассудки, не станет более вкушать от незрелого плода. По словам Баба, не за горами тот век, который откроет перед человечеством совершенно новые области знания и объекты научных исследований, и, тогда даже малое дитя превзойдет в учености его современников(25).
        Таким образом, не пространные теологические комментарии, а социальное учение Баба представляет для нас главный интерес. Одно из важнейших отличий Ислама от Христианства состоит в том, что Ислам в поисках конкретных принципов организации жизни общества обращается к Божественному Откровению. В Коране говорится о построении чисто мусульманского общества. Первый шаг к этому предпринял Мухаммад, когда основал мусульманское государство в городе Медина. Без сомнения, немаловажно и то, что в отличие от христианского календаря, берущего начало с предполагаемой даты рождения Иисуса, исламский календарь ведет отсчет от хиджры [Хиджра - система отсчета с 622 года н.э., т.е. с момента ╚бегства╩ Мухаммада из Мекки в Медину.] и основания мусульманского государства в Медине. Исламское вероучение, далекое от того, чтобы отдавать ╚кесарю кесарево╩, включает в себя целый ряд духовных наставлений, относящихся к руководству повседневной жизни людей со стороны государства. Мусульмане-шииты всерьез верили, что приход имама Махди не только откроет путь к спасению души каждого, но и подкрепит идею ╚народа, зовущего человечество к праведности╩(26).
        Это должны учитывать те, кто стремится понять сущность учения Баба. Умы и сердца его слушателей были ограничены замкнутым кругом представлений, которые если в чем-то и изменились со времен средневековья, то только в сторону еще более глубокого обскурантизма, фатализма и самоизоляции(27). Решение этой проблемы Баб видел в том, чтобы создать концепцию совершенно иного общества, в котором бы сохранялись основные элементы культуры и религии, привычные для его слушателей, но которое, как показали дальнейшие события, было способно дать мощный толчок продвижению вперед. Баб призывал шаха и народ Персии последовать за ним и построить это общество. За короткий срок, отпущенный ему судьбой, Баб разработал систему законов, касающихся норм общественной жизни, поддержания мира и порядка, хозяйственной деятельности, таких общественных институтов, как брак, развод, наследование, а также принципов, регулирующих внешнюю политику государства бабидов. Верующим были даны молитвы, тексты для медитаций, нравственные заповеди, пророчества. Один из историков бахаи назвал эти законы и правила слишком ╚сложными и суровыми╩, указывая, что Баб намеренно сделал их таковыми. ╚Они были направлены на то, чтобы покончить с укоренившимся в сознании верующих догматическим мусульманским образом мышления и подготовить их к новой, беспрецедентной исторической миссии╩(28).
        Упоминание об этой миссии встречается в каждой главе книги Байан, а преобразования в духовной и общественной жизни Персии рассматривались в качестве ее предпосылки. Баб заявлял, что главное его предназначение _ подготовить пришествие вселенского Явителя Божиего. Этого обетованного спасителя Баб называет ╚Тот, Кого явит Бог╩. Сам Баб, хотя и является независимым посланником Божиим, стоящим в одном ряду с Моисеем, Иисусом и Мухаммадом, лишь провозвестник Того, Кого ждут на земле представители всех вероисповеданий. В этом новом Откровении титул баб означает нечто гораздо большее, чем в Исламе; это ╚врата╩ к тому Явителю Божиему, чья весть будет принесена ╚во все народы╩.
        Этой главной теме посвящено немало страниц в книге Байан и в других Писаниях Баба. Из них становится ясно, что Баб рассматривает свое Откровение как некий переходный период. Когда появится Обетованный, он принесет людям учение грядущего века, и в его воле сохранить что-то из вероучения Баба или отвергнуть его полностью.
        ╚Тысячекратное прочтение книги Байан не сравнимо с прочтением даже одного стиха, написанного Тем, Кого явит Бог... Сегодня Байан в стадии зерна, но с приходом Того, Кого Явит Бог, все совершенство его станет очевидным. Все величие Байана - от Того, Кого явит Бог╩(29).
        Баб не указывал точно, когда явится Обетованный, но говорил, что это произойдет в очень недалеком будущем. Некоторых последователей он предупредил, что им предстоит собственными глазами увидеть Того, Кого явит Бог, и им выпадет честь служить Ему. В Байане и других Писаниях встречаются загадочные упоминания ╚года девятого╩ и ╚года девятнадцатого╩. И еще, Баб утверждал совершенно определенно, что никому не удастся выдать себя за Того, Кого явит Бог, ибо лжепророк будет неизбежно изобличен. Бабиды получили указание не противодействовать никому, кто будет заявлять подобное, но сохранять спокойствие и предоставить все воле Всевышнего. Как пример, приведем строки Баба, обращенные к праведному и достопочтенному Вахиду:

╚Воистину говорю: свят Тот, Кто повелевает зерну взойти, Кто вселяет Дух Жизни во все сущее; доведись Мне узнать, что в день Его Явления ты отречешься от Него, то и тебя и веру твою Я отрину... А если бы сказали Мне, что христианин, иноверец, признает Его, то станет Мне тот христианин дороже, чем зеница ока╩(30).

Таким образом, государство бабидов, как его замыслил Баб, должно было послужить главным образом тому, чтобы была принята истина, которую откроет Обетованный, и чтобы затем эта истина была явлена всему миру. После мученической смерти Баба и большинства его ближайших учеников, после того, как были истреблены тысячи его последователей, эта мечта рухнула, не успев воплотиться в действительность. К 1852 году могло показаться, что миссия Баба окончилась неудачей и основанная им религия на грани исчезновения.

3. Бахаулла

        Среди тех немногих лидеров движения бабидов, которым удалось уцелеть во время массовой бойни 1848-1853 годов, выделялся один знатный перс по имени Мирза Хусейн Али(1). Его семья, принадлежавшая к одному из древнейших землевладельческих родов в Персии, владела обширными поместьями в области Нур в провинции Мазендаран(2). Мирза Хусейн Али одним из первых объявил себя приверженцем Баба. Произошло это в 1844 году, когда он услышал о Бабе от Муллы Хусейна в Тегеране, где проживал со своей семьей. Из рассказа Муллы Хусейна явствовало, что найти Мирзу Хусейна Али поручил ему Баб. И в самом деле, Баб откладывал давно задуманное паломничество в Мекку, где он и объявил впервые о своей миссии, до тех пор, пока не получил от Муллы Хусейна письмо с рассказом о встрече с Мирзой Хусейном Али. Четыре брата новообращенного вслед за ним тоже приняли новую веру; и среди них был его младший брат, по имени Мирза Яхья. Подавляющее большинство последователей Баба происходило из духовного, купеческого и крестьянского сословий, так что обращение в его веру членов влиятельного, принадлежащего к правящему классу семейства, было замечательным событием.
        В первые три-четыре года высокое положение его семьи в обществе в какой-то степени защищало Мирзу Хусейна Али, ставшего активным проповедником новой веры, от тех преследований, которым подвергались его единоверцы. Ограждала его также заслуженная репутация честного человека, что было редким явлением в среде власть имущих: взятки стали в стране обычным делом, и успех в жизни целиком и полностью зависел от подкупа. Члены семьи Мирзы Хусейна Али из поколения в поколение занимали высокие посты в правительстве и пользовались большим политическим влиянием. Его отец, Мирза Аббас, был первым министром в провинции Мазендаран. Когда он умер, Мирзе Хусейну Али, родившемуся 12 ноября 1817 года, было только двадцать два года, и тем не менее ему предложили занять должность, которую прежде занимал в правительстве его отец. К удивлению семьи и близких, он отказался от высокого поста. Вместо этого следующие семь лет он посвятил управлению фамильными поместьями, воспитанию младших братьев и сестер и широкой благотворительной деятельности, за что был прозван в народе ╚Отцом бедных╩.
        В двадцать семь лет Мирза Хусейн Али стал единомышленником Баба и посвятил себя делу распространения веры, на которую уже обрушились первые удары ее гонителей. Мирза Хусейн Али путешествовал по всей стране, обратил в веру многих выдающихся людей, в том числе нескольких членов своей семьи, финансировал проповедническую деятельность бабидов в различных частях Персии.
Приняв Веру баби, Мирза Хусейн Али вскоре вступил в переписку с Бабом. Переписка продолжалась до 1850 года - года казни Баба. Благодаря этому общению с Бабом, а также близким контактам с вождями бабидов, такими, как Вахид, Куддус, Мулла Хусейн и Тахира, Мирза Хусейн Али приобретал в глазах своих собратьев все больший авторитет в вопросах веры. Роль и влияние Мирзы Хусейна Али стали особенно заметными на встрече в Бедаште в 1848 году, которую он сам организовал. На встрече, обстановка которой была весьма драматичной, в полной мере выявилась реформаторская сущность учения Баба(3).
        Во время встречи произошло и еще одно важное событие. Чтобы отметить приближение нового Дня Господня, Мирза Хусейн Али дал каждому из участников (а их было восемьдесят один) новое имя, связанное с особенностями духовного склада каждого. Именно в Бедаште великая поэтесса Куррат-уль-Айн из Казвина получила имя Тахира (Чистая), и это заставило замолчать тех, кто был так возмущен появлением ее на встрече без чадры. Для себя самого Мирза Хусейн Али выбрал имя Баха (Величие или Слава). Вскоре после встречи Баб написал письма некоторым из ее участников, в которых называл их именами, данными Мирзой Хусейном Али; таким образом Баб подтвердил, что Мирза Хусейн Али был вправе присвоить им эти имена. Что касается Баха, то к нему Баб обратился с необычным посланием. Текст, собственноручно написанный Бабом, имел форму звезды. Он включал в себя три с лишним сотни коротких стихов. Все они состояли из производных от слова ╚Баха╩, включая титул Бахауллы - ╚Слава Божия╩.
        Искусство каллиграфии очень ценилось в Персии, владение им считалось признаком образованности. Манускрипт же Баба был признан шедевром, превосходящим все, на что способен самый искусный каллиграф. Надпись, по отзыву одного писателя, ╚настолько тонкая и филигранная, что на расстоянии кажется сплошным ровным слоем чернил, нанесенным на бумагу╩(4). Именно под этим именем - Бахаулла - и приобрел Мирза Хусейн Али известность среди своих единоверцев, под этим именем он вошел в историю.
        За встречей в Бедаште последовала новая волна насилия; положение было таково, что теперь ни один сторонник новой веры не мог чувствовать себя в безопасности. Когда Бахаулла попытался вступиться за Тахиру и некоторых ее сподвижников, взятых под арест после встречи в Бедаште, его самого бросили в тюрьму и подвергли наказанию палками. Чуть позже над ним надругались таким же образом еще раз; это случилось на пути к гробнице шейха Табарси, куда он направлялся, чтобы увидеться с Куддусом и Муллой Хусейном. Выйдя на свободу, он неоднократно пытался убедить своих друзей и родственников, занимающих государственные посты (и весьма недовольных его деятельностью), что бабиды - мирные и законопослушные люди. Бахаулла предупреждал сановников о том, что если правительство не выполнит своего долга и не пресечет разжигаемых духовенством бесчинств, то в стране воцарятся беззаконие и хаос.
        Случилось именно то, о чем он предостерегал: летом 1852 года двое юных бабидов совершили покушение на шаха. Бахауллу вместе с другими вождями бабидов арестовали, доставили в Тегеран и заточили в печально известную тюрьму, прозванную ╚Сиях-Чаль╩ (Черная Яма). Это была ╚подземная темница в Тегеране - отвратительная яма, раньше служившая резервуаром для сточных вод одной из общественных бань города╩(5).
В Сиях-Чаль Бахаулла пробыл четыре месяца. Тем временем волна гонений на бабидов прокатилась по всей Персии. Над узниками Сиях-Чаль нависла угроза смерти. Не проходило дня, чтобы по ступенькам не спускался палач, который выбирал и уводил с собой очередную жертву. Некоторых из приговоренных убивали прямо на месте. Бывало, что в глотку жертвы с помощью молотка вгоняли тяжелый деревянный кол, а мертвое тело часами и даже днями оставалось лежать, прикованное к телам живых.
        Имя одного из погибших в Сиях-Чаль навеки вошло в историю бахаи. Это был Сулейман-хан, молодой человек, прежде служивший в кавалерии и отличавшийся отчаянной храбростью. Подвергаясь смертельной опасности, Сулейман-хан пытался вызволить останки Баба, когда после казни в Тебризе тело бросили в ров. И вот пришел черед самого Сулейман-хана предстать перед палачом. Тот несколько раз проткнул его тело острым ножом и вставил в каждую рану горящую свечу. Израненного, его водили по улицам до тех пор, пока он не упал замертво. У персов ничто так не ценится, как умение держаться с достоинством. Подтверждением этому может служить исполненный драматизма эпизод казни Сулейман-хана - в состоянии душевного подъема проходил он по улицам города, улыбаясь знакомым и декламируя отрывки из классических произведений великих персидских поэтов. В ответ на вопрос мучителей, отчего он не танцует, если ему так весело, Сулейман-хан сделал несколько движений из величавого танца, созданного мистиками Маулавийа [название секты ╚танцующих дервишей╩ (прим. ред.)](6).
        Смерть, напоминавшая театральное зрелище, всегда сильно действовала на воображение западных ученых и художников. Трагическая история юного Баба и его героических соратников произвела глубокое впечатление на таких разных людей, как граф де Гобино, Сара Бернар, Лев Толстой и Эрнест Ренан. Эдвард Браун узнал историю Баба из одного сочинения графа де Гобино; впоследствии большую часть жизни он посвятил изучению Веры баби и Веры бахаи. Браун так описывает юных мучеников:

╚Жизнь и смерть этих людей, их надежда, спасавшая их от отчаяния, их любовь, не знавшая сомнений, их стойкость, которую невозможно было поколебать, - все это накладывало особый, неповторимый отпечаток на это движение, делая его поистине удивительным. Хороша ли, плоха ли вера, за которую положили жизни сотни и тысячи наших ближних, но есть в этой вере нечто, во имя чего они:

                ╚Отринули все сущее под небесами.
                Под солнцем и дождем нагими
                В путь пустились,
                Чтобы, трудясь и уповая
                Счет потерять годам╩.

Мало кому под силу претерпеть то, что претерпели они, и нет сомнения в том, что наши усилия понять, ради чего они принесли в жертву свою жизнь, стоят того. Я не стану говорить о том, как религия Баба повлияет на будущее человечества (а я верю, что она преобразит его судьбу), ни о новой жизни, которую она, быть может, вдохнет в умерших, ибо, ждет ли ее успех или забвение, чудеса героизма ее мучеников - это то, что останется в веках.
Удастся ли мне выразить словами беспредельную убежденность этих людей и то неописуемо сильное впечатление, которое эта убежденность, вкупе с другими удивительными качествами, производит на каждого, кому довелось с ними встретиться? Поверьте, это так...╩(7)

    Бахаулла чудесным образом уцелел, пережив эту страшнейшую из всех волну гонений. Светские власти не желали выпускать его на свободу, ибо знали, каким огромным влиянием Бахаулла пользуется в общине бабидов. В то же время, ввиду высокого положения, занимаемого его семьей, и личного заступничества российского посла, князя Долгорукова, было бы слишком неразумно казнить его без суда. А судить его тоже не представлялось возможным. Во время судебного разбирательства, на котором присутствовал представитель российского правительства, человек, покушавшийся на жизнь шаха, сделал признание, которое полностью снимало ответственность за его поступок с лидеров движения, в том числе и с Бахауллы(8).
        Со временем новому первому министру, родственнику Бахауллы, удалось убедить членов шахской семьи, требовавших казнить узника, что разумнее будет изгнать его из Персии(9). Бахаулла был приговорен к изгнанию, но еще до этого все его имущество было конфисковано шахом, дом в Тегеране разграблен, загородный дом разрушен до основания; принадлежащие ему произведения искусства и рукописи перешли во владение персидских сановников, включая и самого первого министра.
        Без средств к существованию, с подорванным здоровьем, измученный перенесенными в тюрьме издевательствами, Бахаулла без суда был изгнан из родной страны и лишен пристанища. Те, кто видел его в те дни, не могли поверить своим глазам: страшные испытания, которые должны были опустошить его, казалось, наоборот, придали ему уверенности и сил. Действительно, именно там, в мрачной яме Сиях-Чаль, произошло самое важное событие в истории бабидов и бахаи. Именно там Бахаулла осознал, что он есть Посланник, о котором пророчествовал Баб, - Тот, Кого явит Бог. Сам он так описывал то, что пережил в темнице, когда впервые осознал свое предназначение:

╚Однажды ночью, во сне, со всех сторон стали доноситься до Меня сии возвышенные слова: ╚Воистину, Мы даруем победу Тебе и перу Твоему. Да не опечалят Тебя сии напасти и да не устрашишься, ибо нечего Тебе страшиться. Скоро явит Бог сокровища земные - людей, что помогут Тебе через Тебя Самого и Имя Твое, коим живит Господь сердца уверовавших в Него╩... В те дни, что Я провел в заточении в Тегеране, Мне было не до сна в смрадной темнице, где Я изнывал под тяжестью цепей, но когда случалось задремать, то словно бы истекало нечто из темени по груди, подобно могучему потоку, несущемуся с горной вершины. Все тело Мое тогда было охвачено пламенем, а с языка срывались речи, не предназначенные для слуха смертного╩(10).

Таким образом, Бахаулла был тем самым, о ком поведал Баб в своем Откровении, средоточием истины для своих последователей. Многое говорит о том, что Баб знал с самого начала - он явился именно для того, чтобы подготовить приход Бахауллы. Он не раз ясно намекал на это в беседах с ближайшими учениками. А вот один весьма примечательный отрывок из Байана:

^Благо тому, кто обращает взор к Бахаулле и воздает хвалу Господу своему. Ибо, несомненно, настанет время его Откровения. Такова воля Божия, запечатленная в Байане╩(11).

        После четырех месяцев заключения в Сиях-Чаль, Бахаулла без всяких объяснений был отпущен на свободу - так же как до этого без всяких оснований брошен в тюрьму. Ему объявили, что, согласно официальному шахскому указу, он изгоняется из страны вместе с семьей и всеми, кто решит за ним последовать. Заметим, что Бахаулла не воспользовался этим моментом, чтобы объявить о своей миссии. Ему предложили убежище в России, но вместо этого он выбрал Багдад, столицу нынешнего Ирака, который был тогда провинцией турецкой Османской империи. За следующие три года вокруг него постепенно выросла небольшая колония бабидов, включавшая и членов его семьи, последовавших за ним в изгнание. Среди них был Мирза Яхья, младший сводный брат Бахауллы, тайно бежавший из Персии и присоединившийся к семейству вскоре после того, как в 1853 году они прибыли в Ирак. Трудно было предположить, что его приезд станет началом новых тяжелых испытаний и бед.
        История жизни Мирзы Яхья одновременно и увлекательна, и трагична. Деятельность Яхья стала угрозой для миссии Бахауллы и вплоть до наших дней используется недоброжелателями как повод для нападок на общину бахаи.
        Мирза Яхья был тринадцатью годами младше Бахауллы и получил образование под руководством старшего брата. Будучи искусным каллиграфом, он некоторое время служил личным секретарем Бахауллы. Знакомые описывали его как человека робкого и впечатлительного, легко подпадавшего под влияние более сильных личностей. Вслед за братом Мирза Яхья стал пылким приверженцем Веры баби и даже несколько раз сопровождал брата в поездках по делам веры.
        Мирзу Яхья, человека по натуре приветливого, почитали в общине баби как близкого родственника Бахауллы и представителя влиятельного семейства. Ко времени встречи в Бедаште Баб, предварительно посоветовавшись с Бахауллой и другими лидерами движения, написал распоряжение, согласно которому в случае его смерти номинальным главой общины баби назначался Яхья. Теперь уже очевидно, что таким образом был создан канал, через который Бахаулла мог продолжать руководить движением, не подвергаясь столь большому риску, ибо принятие официальной должности, несомненно, привлекло бы к нему еще большее внимание(12). Яхья тогда почти ничто не грозило: он жил уединенно, в семейном поместье на севере страны, а когда волна гонений докатилась и до этих мест, бежал за границу(13).
        Вскоре после того, как группа изгнанников обосновалась в Ираке, Яхья последовал совету некоего Сейида Мохаммада, молодого человека, изучавшего мусульманское богословие. Сейид Мохаммад, ловкий краснобай, по всей видимости, желал стать среди бабидов авторитетом в вопросах веры. Он убеждал Яхья освободиться от опеки старшего брата и взять на себя руководство единоверцами(14). Какое-то время Яхья колебался, а потом, под влиянием Сейида Мохаммада, постепенно стал отдаляться от Бахауллы и, называя себя преемником покойного Баба, заявил о своих правах на власть и соответствующее положение.
        В том, как Бахаулла отреагировал на эти требования, проявился весь его характер. Не вступая в спор, который подверг бы опасности единство и даже само существование общины, члены которой и без того пали духом, Бахаулла без предупреждения покинул колонию своих единоверцев и ушел в горы вблизи Сулеймании, что в соседнем Курдистане. Почти на два года он прервал всякую связь с общиной бабидов. Этот добровольный уход в пустыню Курдистана напоминает аналогичные эпизоды из жизни основателей других великих религий. Как выяснилось впоследствии, это было время напряженного творчества. У Бахауллы начало формироваться ясное понимание своей миссии, что нашло отражение в медитативных текстах, молитвах и стихах, которые он слагал, живя в полном одиночестве. Уцелели лишь немногие из написанных им на персидском языке ранних сочинений, возвещавших о Божественном Послании человечеству.
        Пока Бахаулла был в Сулеймании, все дела общины баби оказались целиком в руках Яхья, который опирался на своего нового наставника, Сейида Мохаммада. В результате, в маленькой колонии изгнанников наступила анархия. Менее чем за два года нашелся десяток-другой отчаянных голов, предпринявших попытки захватить руководство общиной. Вскоре Мирза Яхья удалился от дел, предоставив Сейиду Мохаммаду решать в меру его разумения богословские вопросы. Так предполагаемый лидер общины проявил свою несостоятельность в отношении тех полномочий, которых он так настойчиво добивался. Для большинства его товарищей-бабидов этот урок не прошел даром.
        Положение с каждым днем становилось все хуже, поэтому несколько человек отправились на поиски Бахауллы в надежде, что им удастся уговорить его вернуться. Случайно до одного из наиболее усердных участников поисков дошли слухи о ╚святом╩, живущем в горах, и вскоре он разыскал Бахауллу. Семья Бахауллы (в том числе и сам Яхья) и остальные бабиды стали умолять Бахауллу вернуться в общину и вновь взять на себя управление ее делами. 19 марта 1856 года Бахаулла, уступив их уговорам, вернулся в Багдад.
В последующие семь лет в жизни общины бабидов произошли разительные перемены. Личным примером, увещеваниями, строгой дисциплиной Бахаулле удалось поднять дух общины на ту же высоту, что и во времена Баба. Мирза Яхья по-прежнему не принимал никакого участия в делах. Слава о Бахаулле, как о духовном учителе, распространилась по Багдаду и его окрестностям. Властители, ученые, мистики, сановники искали встречи с ним. Среди них было много видных представителей персидского общества.
        В Багдаде Бахаулла написал Китаб-и-Икан, или Книгу Достоверности, в которой открыл Божественный план спасения рода человеческого. В книге подробно изложены воззрения Бахауллы на природу Бога, на роль приходивших на смену друг другу Богоявлений, на духовное развитие человечества. В заключение Бахаулла раскрыл тайну о собственной миссии. В последующие годы из всех сочинений Бахауллы книга Икан пользовалась наибольшим признанием. Именно ее постулаты были положены в основу проповедей Веры бахаи.
        Однако растущее влияние Бахауллы вызвало опасения и тревогу у шаха и его приближенных. Одна за другой шли из Тегерана депеши, адресованные правительству Османской империи. И вот, совершенно неожиданно, в апреле 1863 года Бахауллу с семьей уведомили о том, что Османское правительство решило, по требованию Персии, удалить изгнанников от границ их родной страны. Предполагалось переместить их в Константинополь (ныне Стамбул).
        Пока длились приготовления к отъезду, Бахаулла временно перенес свою резиденцию на один из островов на реке Тигр, в усадьбу, названную им ╚Резван╩, что значит ╚Рай╩, (именно под этим названием она позднее вошла в историю). Там Бахаулла открыл избранному кругу своих ближайших последователей, что он и есть Тот, Кого явит Бог, посланник Божий всему миру, обещанный Бабом и Писаниями предшествующих религий. История бахаи говорит о том, что для Бахауллы свет откровения забрезжил в тюрьме Сиях-Чаль. В саду Резван Бахаулла впервые заявил о своем предназначении со всей определенностью, и это стало поворотным пунктом в истории Веры баби. Это событие ныне отмечается во всем мире как главный праздник Веры бахаи, хотя значение его стало очевидным только четыре года спустя, когда Бахаулла всенародно возвестил о своей миссии(15).
        16 августа 1863 года, после более чем трехмесячного путешествия, изгнанники добрались до Константинополя, но их пребывание там оказалось очень недолгим. Отношения между Османской и Персидской империями уже давно были натянутыми. Вдоль границ постоянно происходили вооруженные столкновения и захваты территорий. Опасаясь, что изгнанники - бабиды, сохранившие связи с Персией, станут орудием турецкой политики, шахское правительство проявляло все большую обеспокоенность в связи с решением поселить бабидов в Османской столице. Персидскому послу Мирзе Хусейн-хану было поручено начать кампанию давления на турецкие власти и добиваться того, чтобы они переправили бабидов в более отдаленную часть империи(16). Свои требования посол подкреплял предостережениями о том, что бабиды являются врагами всякого установленного порядка и представляют особую опасность для такого смешанного и нестабильного общества, как Османская империя. Усилия посла увенчались успехом. В начале декабря 1863 года Бахауллу, его семью и товарищей, вновь без предупреждения, внезапно изгнали в Адрианополь (ныне Эдирне), что находится в европейской части Турции(17).
        Ссылка в Адрианополь знаменует начало новой эры в истории бахаи. Неотразимое обаяние личности Бахауллы; толпы посетителей, стекавшихся к нему непрерывным потоком; возрождение багдадской общины, произошедшее благодаря ему; обширная переписка, которую он вел с бабидами Персии, по-прежнему подвергавшимися гонениям; его растущее влияние на них - все это возвеличило фигуру Бахауллы среди приверженцев Баба. Среди бабидов широко обсуждалось то, что было известно из заявления Бахауллы в саду Резван. Видя, что община готова принять его послание, Бахаулла решил - пришло время открыто провозгласить свою миссию.
        Предстояло сделать первый шаг: открыть правду Мирзе Яхья, который считался номинальным главой общины. В документе, известном как Суре-йи-Амр(18), Бахаулла провозгласил, что именно он есть Тот, Кого Явит Бог, и призвал Яхья признать и поддержать его - таково было распоряжение, данное в свое время Бабом. Однако призыв Бахауллы не встретил поддержки. Вскоре после переселения изгнанников в Адрианополь Яхья, которого снова стал подстрекать Сейид Мохаммад, начал строить козни Бахаулле в надежде вернуть себе прежнее положение в общине. Убедившись, что все бесполезно, Яхья дважды подсылал к Бахаулле наемных убийц. Послание Бахауллы ему зачитали вскоре после второго неудавшегося покушения.
        Недолго колеблясь, Яхья заявил, что это он, а не Бахаулла - Явитель Божий, предвещенный Бабом, чем поверг в шок всю общину баби. Но это, по крайней мере, прояснило сложную и запутанную ситуацию, которая образовалась в общине из-за непоследовательных действий Яхья. От него сразу же отвернулись почти все бабиды, находившиеся в Адрианополе, и подавляющее большинство бабидов в Персии и Ираке, включая оставшихся в живых родственников Баба - приверженцев его веры. По оценке Эдварда Брауна, за Яхья пошло не более трех-четырех процентов бабидов, тогда как остальные сохранили верность Бахаулле. Именно с тех пор бабиды стали называть себя бахаи, и Вера бахаи определилась как самостоятельная религия(19).
        Добившись признания у последователей Баба, Бахаулла приступил теперь к непосредственному выполнению своей миссии. Начиная с сентября 1867 года, он написал несколько посланий, которые можно поставить в один ряд с наиболее выдающимися документами в истории религии. Некоторые послания были адресованы всем ╚Царям земным╩, другие - лично каждому государю. В письмах Бахаулла объявил себя Тем, Кто предвещен в Торе, Евангелии и Коране, и призвал монархов встать на защиту его веры. В посланиях он предупреждал о том, что мир в XIX веке переживет трагический перелом, вслед за которым родится новая мировая цивилизация. Основной идеей нового века должно стать единство всего человечества. Бахаулла призывал, в первую очередь, правителей ведущих европейских стран поставить во главу всего задачу достижения единства мира:

╚Придет время, когда будет повсеместно признана насущная необходимость созыва широкого всеобъемлющего собрания. Правители и государи земли должны войти в него и, участвуя в его работе, искать пути и средства, что приведут к установлению всеобщего Великого Мира между людьми... Не тот должен гордиться, кто любит свою страну, а тот, кто возлюбил весь мир. Земля есть одна страна, а человечество - ее граждане╩(20).

        Бахаулла утверждал в посланиях, что Бог привел в действие такие исторические силы, которым никто не в силах воспрепятствовать. Правители государств должны знать, что власть дана им Богом; их долг - служить человечеству, установить на земле мир и справедливый общественный порядок, привести народы к единению. Те правители, которые используют свою власть во зло, противодействуя процессу сплочения человечества, навлекают несчастья на себя и на свои народы.
        Не успела новая вера заявить о себе, как ей был нанесен еще один тяжелый удар, последствия которого ощущаются и по сей день. Зачинщиком смуты вновь стал Мирза Яхья. Отвергнув Бахауллу, Яхья окончательно утратил влияние среди последователей Баба. Позднее он рассказывал профессору Брауну, что все отвернулись от него, так что ему приходилось даже самому ходить на базар и покупать себе еду. Однако его по-прежнему поддерживал Сейид Мохаммад и два других адрианопольских изгнанника. Эта группка не желала примириться с тем, что Веру бахаи принимали практически все сторонники Баба как в Персии, так и на османских землях. Для достижения своих целей они решили использовать письма Бахауллы к монархам.
        В тот исторический период, о котором идет речь, одряхлевшая Османская империя находилась на грани распада. В обширной державе постоянно проявлялось недовольство со стороны национальных меньшинств. Особенно напряженной была обстановка в европейских владениях, расположенных за Адрианополем, где появилась угроза отделения таких государств, как Греция, Болгария, Сербия и Черногория. Посол Персии в Константинополе Мирза Хусейн-хан прилагал все силы, стараясь убедить турецкие власти в том, что горстка изгнанников-бахаи представляет для них опасность как в политическом, так и в религиозном плане. Мирза Яхья и Сейид Мохаммад, воспользовавшись сложившейся ситуацией, попытались в неприглядном свете представить послания Бахауллы государям. В Константинополь полетели анонимные письма с предупреждениями о политическом заговоре. Бесспорно, этим наветам придавал убедительность тот факт, что к Бахаулле в Адрианополь со всех концов империи нескончаемым потоком шли люди, и даже представители власти, казалось, не в силах были устоять перед обаянием личности Бахауллы(21).
        Памятуя о предложениях правительств Великобритании и России взять Бахауллу под свое покровительство, когда гонения против бабидов только начинались, власти Османской империи стали опасаться, что обвинения Яхья имеют под собой почву. Решено было раз и навсегда определить судьбу общины изгнанников. Султан Абд уль-Азиз издал не подлежащий пересмотру указ - сослать адрианопольских изгнанников на вечное поселение в Палестину, в город Акку. Утром 21 августа 1868 года Бахауллу, членов его семьи и ближайших товарищей - всего человек семьдесят-восемьдесят - посадили на пароход в Галлиполи. После изнурительного десятидневного морского перехода их высадили под стражей на берег у Морских Ворот, ведущих к мрачной крепости Акка.
        По иронии судьбы Мирза Яхья и Сейид Мохаммад попались в собственные сети. Турецкие власти, заподозрив, что Яхья и сам замешан в заговоре, сослали его на остров Кипр, где он должен был содержаться под стражей вместе с тремя бахаи. Власти рассчитывали таким образом воспрепятствовать его деятельности(22). Из тех же соображений Сейида Мохаммада с одним из его приспешников сослали в Акку вместе с группой изгнанников-бахаи.
        Выбрав местом ссылки Акку, власти надеялись, что Бахаулла не вынесет такого испытания. В 1860-х годах этот город-тюрьма был гибельным местом. Там, в тесном лабиринте улиц и сырых трущоб, были собраны преступники со всех концов империи. Обычные в этих местах ветры и приливы выбрасывали на берег отбросы из Средиземного моря. Поэтому климат здесь был такой нездоровый, что, как говорили в народе, залетевшие сюда птицы падали замертво.
        Первые два года ссылки были для бахаи годами бедствий и лишений. Персидский посол в Константинополе отдал распоряжение направить в Акку представителя правительства Персии для наблюдения за тем, выполняется ли указ султана с надлежащей строгостью. Часть изгнанников погибла в результате жестокого обращения с ними, и в их числе - младший сын Бахауллы, Мирза Махди, ставший жертвой несчастного случая, связанного с суровыми условиями, в которых содержались заключенные. Некоторое облегчение наступило в 1870 году, когда в связи с обострением отношений между Турцией и Россией возникла необходимость использовать крепость под военные казармы, и заключенных перевели в арендованные у местных жителей дома и другие помещения.
        В Акке к Бахаулле поначалу относились с предубеждением, но затем повторилось то же, что в Багдаде и Адрианополе: влияние Бахауллы стало постепенно расти. Проникнувшись симпатией к нему, коменданты со временем ослабили надзор; влиятельные люди отзывались о нем с восхищением и уважением. И тут последовал неожиданный удар. Сейид Мохаммад и двое его товарищей, с неудовольствием наблюдавшие, как улучшается положение заключенных, начали сеять смуту среди представителей низших городских слоев, подстрекая их напасть на дом Бахауллы в надежде, что Бахаулла погибнет во время этих беспорядков.
        Эта новая угроза переполнила чашу терпения нескольких изгнанников. Забыв о том, что религия предписывает отказаться от насилия и во всем полагаться на Волю Божию, семеро из них решили действовать. Они спровоцировали стычку, во время которой Сейид Мохаммад и его сообщники были убиты.
Ничто не могло бы нанести большего вреда новой вере. Эти убийства послужили очередным поводом для обвинений бахаи со стороны приутихших на какое-то время врагов из среды мусульманского духовенства. Бахаулла переживал происшедшее тяжелее, чем свой арест и тюремное заключение, потому что под угрозу была поставлена чистота его учения. Вот что сказано в одном из Его писем, относящихся к этому периоду:

╚Заключение Мое не навлечет на Меня позора. Напротив, жизнию Моей клянусь, оно прославит Меня! А если Я и стыжусь чего-то, так лишь деяний тех Моих последователей, кто, исповедуя любовь ко Мне, на деле служил Лукавому. Воистину, они из заблудших╩(23).

        Позже гражданским судом было установлено, что в беспорядках не был замешан ни сам Бахаулла, ни большинство из его товарищей, проживавших в Акке. Наказаны были только те, кто действительно был виновен. Страсти постепенно улеглись. Тем временем Бахаулла продолжал написание посланий к государям и правителям, прерванное в связи с его отъездом из Адрианополя. Послания были обращены лично к каждому правителю, адресатами их были: император Луи Наполеон, королева Виктория, кайзер Вильгельм I, царь Александр II, персидский шах Насир-ад-Дин, австрийский император Франц Иосиф, турецкий султан Абд уль-Азиз. Все послания были доставлены по назначению.
        В этих посланиях Бахаулла призывал монархов учредить совместными усилиями международный суд, уполномоченный разрешать конфликты между государствами _ прообраз всемирного правительства. По словам Бахауллы, этот суд должен опираться на международные силы поддержания порядка - своего рода международную полицию - которые будут находиться на содержании государств-участников, обеспечивая мирное разрешение всех спорных вопросов.
        В письмах к государям также были даны наставления, как воспитать в людях чувство общности и понимания единства всех народов земли. Например, Бахаулла призывал к созданию вспомогательного языка межнационального общения, что позволило бы каждому обществу, с одной стороны, сохранить неповторимость своей культуры, а с другой - иметь возможность общения с представителями всех народов и рас. Система обязательного образования станет основой всеобщего просвещения; международная система мер и весов установит общие для всех стандарты - необходимую предпосылку для перехода ко всемирной экономической системе; расходы на военные нужды будут существенно сокращены, а средства от налогов пойдут на нужды общества. Во внутригосударственных делах монархи должны будут руководствоваться основными принципами демократии.
        Поскольку изгнанники находились в строгой изоляции, то эти необычайные послания тайно выносили из тюрьмы посетители Бахауллы, чьи симпатии он сумел завоевать. Французский консул лично доставил императору Луи Наполеону первое послание Бахауллы.
        Яркие и исполненные глубокого смысла послания были написаны также духовным лидерам ведущих религий, включая папу Пия IX. Обращаясь к главам церквей, Бахаулла прежде всего призывал их не цепляться за обветшавшие догмы и светскую власть, а серьезно изучить положения, которые он выдвигает. Бахаулла подчеркивал, что именно представители духовенства первыми отвергали и преследовали основателей всех мировых религий.
        Послание к папе Пию IX представляет особый интерес для изучающих историю папства, потому что в нем содержатся предписания, многим из которых преемникам Пия IX поневоле пришлось следовать. Бахаулла призывал главу католической церкви уступить власть в папских владениях светским правителям, не замыкаться в стенах Ватиканского дворца, а стремиться к общению с главами других религий, обратиться к светским властям всех стран с призывом к миру и справедливости, покончить с пышными церемониями поклонения ему. ╚Уподобься Господу твоему╩, - такими словами заканчивалось послание. С подобными словами Бахаулла обращался и к католическому духовенству:

╚Не замыкайтесь в церквах и монастырях. Благословляю вас вернуться в мир и приступить к трудам праведным. Царь Судного Дня так повелевает вам. В твердыне Моей любви укрывайтесь. Изо всех укрытий только это одно во благо прибегающим к нему... Не венчавшемуся (Иисусу) не найти было пристанища, где преклонить главу Свою. Виной тому людское вероломство. Не в том Его святость, в чем вы ищете, а в том, что Мы имеем╩(24).

Ни на одно из этих посланий ответа не последовало. Из того немногого, что нам известно, приведем скупую реплику королевы Виктории: ╚Если эти слова от Бога, то за ними будущее, а если нет, то и зла они не причинят╩(25).
Эти послания, однако, привлекли к себе внимание позднее, когда поразительным образом стали исполняться содержавшиеся в них пророчества(26). Император Луи Наполеон, считавшийся самым могущественным из самодержцев Европы, обвинялся Бахауллой в неискренности и злоупотреблении властью и получил следующее предупреждение:

╚...в царстве твоем наступят раздоры, и корона спадет с твоей головы в расплату за твои деяния... Величием своим ты возгордился? Клянусь жизнью, недолгим будет оно...╩(27)

        Спустя два года, после совершенно неожиданного позорного поражения под Седаном, император потерял трон и стал изгнанником(28).
        Вслед за этим победитель Луи Наполеона, Вильгельм I, незадолго до этого провозглашенный императором единой Германии, получил такое же предостережение. Гордость и жажда земной власти навлекут на Германию ╚карающий меч╩, который ╚обагрит кровью рейнские берега╩. Предупреждения получили также российский царь, австрийский император Франц Иосиф и персидский шах.
        Особенно выразительны послания, адресованные турецкому султану Абд уль-Азизу и его первому министру Али-паше, от которого зависела судьба узников Акки. В этих посланиях Бахаулла предрекал Али-паше и министру иностранных дел Фуад-паше скорую смерть; он предсказывал потерю турецких владений в Европе, падение самого султана. Все эти предсказания исполнились, и это еще более прославило имя Бахауллы, и без того уже получившее широкую известность(29).
        Главным событием десятилетнего периода, начавшегося в 1863 году с официального провозглашения Бахауллой своей миссии, стало появление Китаб-и-Акдас (что означает ╚Пресвятая Книга╩). В наши дни считается, что в этой книге заключена суть того учения, которое бахаи называют откровением Бахауллы.
        Китаб-и-Акдас подтверждает, что на земле установлена власть Бахауллы, которую человечество должно будет признать. В самом начале Бахаулла повторяет свое утверждение, что он есть ╚Царь Царей╩, посланный Богом, чтобы содействовать построению Царствия Божия на земле. В книге развиваются две главные темы: провозглашение духовных законов, благодаря которым должна преобразиться душа каждого человека и которым должно следовать все человечество в целом, и создание институтов управления для сообщества последователей Бахауллы. Более подробно эти два вопроса рассматриваются в седьмой и восьмой главах настоящей монографии. Здесь же достаточно упомянуть, что система законов, приведенная в Китаб-и-Акдас, полностью заменила у бахаи и те законы Ислама, которые Баб оставил в неприкосновенности, и жесткий кодекс, разработанный Бабом. Был запрещен джихад, то есть применение силы в религиозных целях, и предписано избегать каких бы то ни было столкновений на религиозной почве(30). Поскольку полное отделение Веры баби от Ислама уже совершилось, то был даже снят строгий запрет, введенный Бабом, на богословские штудии. Бахаи призваны быть открытыми для восприятия истины, из какого бы источника она ни исходила.

╚Предупреди... дабы возлюбленные единого Бога истинного не судили слишком строго речения и Писания человеков. Да отнесутся они к подобным речениям и Писаниям непредубежденно и с кротким сочувствием╩(31).

        С завершением Китаб-и-Акдас наступил последний период служения Бахауллы. Изоляции был положен конец. За два десятилетия, наполненных плодотворной работой, на свет появилось множество сочинений, в которых Бахаулла обрисовал свое видение будущего человечества. По всей Палестине люди, занимавшие высокие посты, становились сначала почитателями, а затем и преданными последователями Бахауллы. Новую веру принял и глава местного мусульманского духовенства муфтий Акки. Правитель города, посещая Бахауллу, в знак глубокого уважения всегда оставлял свою обувь на пороге. К воротам города-тюрьмы устремился неиссякаемый поток паломников. Их рассказы, а также письма, поступавшие из Акки, служили духовной пищей общинам бахаи в Персии и Ираке. По настоянию Бахауллы были проведены работы по благоустройству города, в частности, был реконструирован старинный акведук, через который Акка стала получать свежую воду. Это помогло преодолеть враждебное отношение со стороны простого народа, с которым изгнанникам пришлось столкнуться в начале своего пребывания в Акке.
        В 1877 году Бахаулла согласился переселиться из Акки в близлежащее загородное поместье Мазрай, обустроенное его друзьями для проживания. Двумя годами позже изгнанники за символическую плату сняли великолепный особняк в окрестностях Акки. Хозяин дома покинул те места, спасаясь от эпидемии.
        В этом своем последнем прибежище, известном под названием ╚Бахджи╩ (Радость), Бахаулла и принял профессора Брауна, одного из немногих представителей Запада, которые встречались с Бахауллой и писали о нем. Рассказ о мучениках-бабидах так потряс Брауна, что тот решил увековечить историю новой веры. Браун так описывает свою встречу в Бахджи с основателем Веры бахаи:

╚Я оказался в просторных покоях. В возвышенной части, у стены, располагался диван, а напротив двери - два или три стула. Хотя смутное представление о том, куда я направляюсь и кого мне предстоит видеть, у меня было (ничего конкретного узнать не удалось), я только через несколько мгновений понял, что я в комнате не один, и меня охватило благоговейное изумление. В углу комнаты, на диване, сидел почтенного вида человек самой поразительной наружности. Его голову венчала шапочка из войлока, какие дервиши называют ╚таджи╩, но необычайной высоты и формы, у основания которой была навита небольшая белая чалма. Лицо этого человека я не в силах забыть, но не в силах и описать. Взгляд, проникавший, казалось, в самую душу, печать силы и величия на широком челе... Не было нужды спрашивать, кто передо мной, и я склонился перед тем, кого окружала такая преданность и любовь, которой не знали короли и могли бы позавидовать императоры!
Мягким величавым голосом он предложил мне сесть, а потом произнес: ╚Хвала Господу, что ты здесь!.. Ты пришел навестить изгнанника, томящегося в заточении... Только добра и счастья желаем Мы народам, Нас же считают сеятелем раздоров и бунтовщиком, заслуживающим уз и изгнания... Придет конец распрям и кровопролитию, и все люди станут одним родом и единой семьей... Пусть возгордится человек не тем, что любит свою страну, а тем, что любит ближних...╩(32)

В тот же год Бахаулла ╚раскинул шатер╩ на горе Кармель, что на противоположной стороне залива. Там он выбрал место для погребения останков мученика Баба. Впоследствии вокруг этого места были выстроены усыпальницы, административные здания, сады, и оно стало всемирным центром Веры бахаи.
В последние годы жизни Бахаулла избегал контактов с обществом, полностью отдаваясь своим трудам и встречам с паломниками - бахаи. Практически дела в общине были поручены его старшему сыну, Аббасу, прозванному им Абдул-Баха (Слуга Баха). Позже, в 1891 году, Бахаулла поведал близким, что труд его завершен и он желает ╚удалиться из этого мира╩. Его призывают, сказал он, ╚в иные края, недоступные взору людей с именами╩. Вскоре он заразился лихорадкой и, недолго проболев, скончался. Это случилось на рассвете 29 мая 1892 года. Бахаулле было тогда семьдесят пять лет.

4. Преемственность руководства

С кончиной Бахауллы наступил новый этап в развитии Веры бахаи, когда проявилась, как считают ее последователи, самая важная отличительная особенность этой религии. Это был разработанный Бахауллой механизм передачи главой религии безоговорочных властных полномочий своему преемнику для создания надежной системы руководства общиной - системы, которая должна была обеспечить ее защиту и единство в период становления. Именно этой системе Вера бахаи, в первую очередь, обязана тем, что, единственная из всех мировых религий, она избежала раскола на секты.
В основу названной системы положен целый ряд дополняющих друг друга документов, в которых излагается установленный Бахауллой Завет - торжественный договор, заключенный им со своими последователями. В Завете обладателем исключительного права толковать учение и авторитетом во всех вопросах веры был назван старший сын Бахауллы - Абдул-Баха. Один из титулов, присвоенных ему отцом, - Гусне-азам (Мощнейшая Ветвь). Завет ясно свидетельствует о том, что Абдул-Баха не пророк или Божественный посланник, а человек, в котором воплотился дух учения Бахауллы. Передача высшего духовного авторитета в новые руки формулировалась четко и исчерпывающе:

^Кто к Нему обратится, утвердится в обращении к Господу, а отвратившийся от Него, от красоты духа Моего отвратился, от правды Моей отрекся и во грех впал. Воистину, Он среди вас есть память о Господе, Его надежда в сердцах ваших, Его вам откровение и слугам Его, к Нему приблизившимся, явление. Такова заповеданная Мне весть Господа, Творца вашего, и вам открываю ее, Воле Господа покорствуя╩(1).

Бахаулла намеренно стремился к тому, чтобы еще при его жизни все члены общины бахаи постепенно привыкли к той особой роли, которую он отводил Абдул-Баха после своей кончины. Все дела, касающиеся отношений между общиной бахаи и светскими властями, а также местным населением, почти полностью были доверены Абдул-Баха. ╚Учитель╩ (еще один титул, которым Бахаулла наделил только своего старшего сына) принимал обычно паломников из Персии, а также устраивал встречи посетителей с основателем веры. Исключительные полномочия, возложенные на Абдул-Баха, а также нужды растущей общины бахаи - все это предоставляло ему возможность проявить свои выдающиеся личные качества. Профессор Браун, который впервые встретился с Абдул-Баха в 1890 году, а позднее познакомился с ним довольно близко, писал:

╚Редко доводилось мне встречать людей с более впечатляющей внешностью. Высокий, крепкого сложения человек, с прямой, как стрела, осанкой, в белой чалме и белом одеянии, черная вьющаяся шевелюра до плеч, широкое могучее чело, говорящее о сильном уме в соединении с несгибаемой волей, зоркий ястребиный взгляд, резкие, но привлекательные черты лица, - вот мои первые впечатления от Аббаса Эффенди, ╚Учителя╩ (Ага) [sic] как par excellence [по преимуществу (фр.)] именуют его бабиды. После беседы с ним я исполнился еще большего уважения, в сравнении с тем, что с самого начала внушил мне его облик. Даже среди лучших представителей его расы - красноречивых, находчивых, утонченных - вряд ли отыщется человек, более внимательный в беседе, более находчивый в споре, более неистощимый на доказательства, более совершенный знаток священных книг иудеев, христиан и мусульман. Эти качества вкупе с его манерами, одновременно величавыми и добродушными, привели меня к тому, что я уже не удивлялся влиянию и уважению, каким он пользуется, и не только среди ревнителей учения его отца. Никому из тех, кто встречался с ним, не дано усомниться в его величии и власти╩(2).

В ретроспективе исторического анализа становится ясно, что Абдул-Баха усматривал свое предназначение в том, чтобы широко утвердить Веру бахаи в Европе и Северной Америке(3). Такие возможности открылись перед ним в значительной степени благодаря интересу к драматической истории Веры баби, который наблюдался в среде западных деятелей науки и искусства, особенно в Западной Европе. В Северной Америке первое публичное упоминание о Вере бахаи, насколько известно, было сделано на одном из заседаний Парламента религий, организованном в связи с чикагской международной выставкой в 1893 году: один из ораторов - христианин - завершил свое выступление словами Бахауллы, с которыми тот тремя годами ранее обратился к Эдварду Брауну.
        Приблизительно в то же время сирийский торговец Ибрагим Хейролла, принявший Веру бахаи в Каире (Египет) и эмигрировавший затем в Соединенные Штаты, начал читать лекции об учении бахаи. Первым новообращенным в Веру бахаи американцем стал служащий страховой компании, которого звали Торнтон Чейз. К 1897 году, по словам Хейроллы, верующие исчислялись уже сотнями (в Чикаго и Кеноше, штат Висконсин). Для дальнейшего распространения веры немаловажное значение имело то обстоятельство, что всем, кто объявлял себя бахаи, предлагалось обратиться с письмом к самому Абдул-Баха, дабы подтвердить свое намерение следовать учению бахаи и просить благословения Учителя.
        Деятельность Хейроллы замечательна не только тем, что в результате его усилий у Веры бахаи появилось немало новых последователей - среди новообращенных было несколько человек, сыгравших впоследствии видную роль в движении бахаи на Западе. Одной из них была талантливая и энергичная женщина Луиза Гетсингер. Разъезжая по Соединенным Штатам, она читала лекции об учении бахаи, стремясь тем самым распространить новую веру за пределы Чикаго и штата Висконсин.
        Во время своего путешествия она встретилась с госпожой Фиби Херст, очень богатой женщиной, известной своей филантропической деятельностью, и обратила ее в Веру бахаи. В 1898 году миссис Херст высказала желание посетить Абдул-Баха, и он согласился ее принять. Госпожа Херст собрала группу, в которую вошли пятнадцать ее единоверцев. Первая партия паломников прибыла в Акку 10 декабря 1898 года. Среди них были госпожа Гетсингер, ее муж, доктор Эдвард Гетсингер, и Ибрагим Хейролла. Посещение Акки было сопряжено со всякого рода опасностями: политическая обстановка на Ближнем Востоке оставалась напряженной. При таких обстоятельствах неожиданное прибытие группы паломников с Запада могло вызвать подозрение властей.
        Однако, несмотря ни на что, эта короткая поездка сыграла решающую роль для становления Веры бахаи на Западе. Ум и неотразимое обаяние личности Абдул-Баха оказали на гостей сильнейшее влияние. Западные последователи Бахауллы увидели в его сыне живое воплощение Иисуса Христа, вновь появившегося среди людей. Преисполненные восторга, они готовы были в своем почитании Абдул-Баха превозносить его как Пророка, переступив пределы, которые определил Бахаулла. Иные из паломников, включая госпожу Херст, склонялись к мысли о том, что сам Абдул-Баха _ Мессия, воплощенное второе пришествие Иисуса Христа(4). Здесь уместно вспомнить высказывание по этому поводу самого Абдул-Баха:

╚... под ╚Господом Сил Небесных╩ и ╚Обетованным Христом╩ в пророчествах подразумевается Благословенное Совершенство (Бахаулла) и Его Святость, Возвышенный (Баб). Мне же имя Абдул-Баха (Слуга Баха). Призвание мое - Абдул-Баха. Суть моя - Абдул-Баха. Восхваление мне - Абдул-Баха. Подчинение воле Благословенного Совершенства - вот мой осиянный славой венец, служение всему роду людскому - вот моя непреходящая вера... Абдул-Баха зовусь я и никаким иным именем, титулом, званием или свидетельством не нарекусь вовеки... Сие есть величайшее мое желание, сие есть для меня жизнь вечная, сие есть для меня слава непреходящая╩(5).

В цитируемом ниже труде, опубликованном в 1944 году и посвященном первому веку истории баби и бахаи, дана краткая оценка значимости встреч Абдул-Баха с последователями религии, основанной его отцом, - выходцами с Запада:

╚Паломники вернулись домой, проникнутые духом веры первых дней, когда облик Пророка был доступен любому взору, а речи Его - слуху любого человека, и на мир подобно золотым лучам рассвета изливалась радость...
Все, что осуществлено во имя дела Бахауллы в Америке, - результат деятельности нескольких десятков людей, тех, кто за период с 1894 по 1911 год побывал в Акке и Хайфе и осознал там цель всех своих земных исканий╩(6).

        Вслед за группой, которую возглавляла чета Херст, в Святую Землю устремился непрерывный поток бахаи из Европы и Северной Америки. На протяжении двадцати трех лет, вплоть до кончины Абдул-Баха в 1921 году, этот поток не прерывался, за исключением того периода, когда шла первая мировая война.
        Повсюду в Соединенных Штатах и Канаде возникали общины бахаи. Активные сторонники веры устраивали многолюдные собрания, организовывали дискуссионные клубы; увидели свет первые скромные издания, посвященные вере. Содержание этих брошюр составляли в основном отрывки из скрижалей Бахауллы и Абдул-Баха, а также воспоминания североамериканских паломников, побывавших в Акке. В клубах из рук в руки переходили копии машинописных материалов, содержавших более пространные выдержки из молитв и текстов для медитаций, открытых Бахауллой, а также отрывки из писем Абдул-Баха к отдельным верующим.
        Однако в самом начале этого этапа становления Веры бахаи по ней был нанесен жестокий удар, задержавший ее развитие, чем-то напоминавший случай с Яхья из истории баби. Младший сводный брат Абдул-Баха, Мохаммад Али, предпринял попытки подорвать авторитет нового главы веры. Не имея возможности оспорить основные положения завета своего отца, Мохаммад Али сначала попытался помешать Абдул-Баха выполнять свои обязанности по руководству общиной бахаи. Потерпев неудачу, Мохаммад Али предпринял попытку организовать внутри общины секту своих приверженцев, в результате чего произошел раскол. Это случилось незадолго до прибытия первой группы паломников с Запада, и известие об этом дошло до доктора Хейроллы.
        Ибрагим Хейролла считал себя наиболее влиятельным проповедником Веры бахаи в Северной Америке, и, кроме того, ведущим авторитетом в толковании основных положений веры. Позднее Браун опубликовал выдержки из лекций Хейроллы. Изложенные в них принципы, которые проповедовал Хейролла, не могут не вызвать удивления(7). Из основных положений учения бахаи благополучно пережили путешествие через океан всего лишь два: о миссии Бахауллы и единстве человечества. Оба эти положения преподносятся Хейроллой в обрамлении причудливой смеси эзотермических доктрин, не имеющих ни малейшего отношения к учению основателя Веры бахаи.
        С посещением в 1898 году Акки Хейролла связывал надежду услышать от Абдул-Баха одобрение своей трактовки основных положений Веры бахаи. Абдул-Баха внес тогда поправки в целый ряд ошибочных концепций Хейроллы и порекомендовал ему приступить к серьезному изучению Писаний бахаи. Хейролла пренебрег этим советом и в дальнейшем стал все более и более отходить от духа вероучения Бахауллы. В то же время произошла встреча Хейроллы с Мохаммадом Али. По возвращении в Америку Хейролла поверг в изумление своих друзей бахаи и всех тех, кто был всерьез занят изучением веры, ибо он отказался признавать авторитет Абдул-Баха и провозгласил себя лидером Веры бахаи в западном мире. Однако его попытки захватить власть в общине бахаи не увенчались успехом, и Хейролла, глубоко разочарованный, вынужден был вернуться в Сирию. С его отъездом опасность раскола миновала: круг приверженцев Мохаммада Али всегда был весьма ограничен и состоял в основном из его родственников и подчиненных.
        Этот кризис и его последствия оказались решающими для дальнейшего развития Веры бахаи. Пройдя через это испытание, новое сообщество избрало единственно верный путь, ведущий к осуществлению его чаяний - превращению нового вероучения в самостоятельную мировую религию. Нет ни малейших сомнений в том, что если бы попытки Мохаммада Али и Хейроллы взять руководство общиной в свои руки увенчались успехом и они сумели бы подчинить движение своему влиянию, оно выродилось бы в обыкновенный культ.
        Произошло, однако, прямо противоположное: североамериканская община бахаи, хотя и потеряла часть своих членов и была ослаблена внутренними разногласиями, обратилась за руководством в вопросах веры к сыну основателя религии - Абдул-Баха. В своем ответе Абдул-Баха еще с большей прямотой и решительностью изложил основные положения откровения бахаи. Отвергнув всякого рода метафизические спекуляции, он поставил своей задачей разъяснить смысл послания Бахауллы относительно общественного устройства мира, обращенного ко всему человечеству. В многочисленных письмах и сочинениях, а также в беседах с паломниками, Абдул-Баха постоянно проводил мысль о том, что должен измениться не только духовный облик отдельных людей - необходимо добиться изменения всего общественного устройства. При этом он подчеркивал равное право на существование каждой из мировых религий; обращал внимание на необходимость искоренения расовых предрассудков; указывал на равенство положения мужчины и женщины; говорил об обязательном всеобщем образовании и установлении справедливой общественно-экономической системы, затрагивал множество других, связанных с этим тем. Учение Бахауллы о социальном устройстве отвечало самым насущным нуждам общества: свидетельством тому были разрушительные кризисы, постоянно сотрясавшие мир(8).
        В 1908 году, после победы младотурецкой революции, были выпущены на свободу все политические узники Османской империи, а также те, кто был осужден по религиозным мотивам. Таким образом, у Абдул-Баха неожиданно появилась возможность покинуть Палестину и посвятить себя делу распространения и укрепления веры, основанной его отцом, в странах Запада. Однако прежде Абдул-Баха удалось осуществить свое давнее заветное желание, выполнив тем самым один из важнейших наказов отца. 20 марта 1909 года, в присутствии группы верующих, как живших на Востоке, так и приехавших с Запада, Абдул-Баха вложил небольшой деревянный гроб, в котором покоились останки Баба, в великолепный мраморный саркофаг, дар бирманской общины бахаи. Саркофаг затем был помещен в каменную гробницу, сооруженную на склоне горы Кармель, именно в том месте, которое некогда выбрал для погребения останков Баба сам Бахаулла. Основатель Веры бахаи предполагал, что вокруг усыпальницы со временем вырастет комплекс различных административных зданий всемирного центра Веры бахаи. Среди бахаи считается, что именно на крови мучеников-бабидов выросли те институты управления, процесс установления которых, в соответствии с заветом Бахауллы, начал вскоре осуществляться во всем мире под руководством Абдул-Баха. Теперь, когда останки Баба покоились в святая святых Веры бахаи, очевидной стала непосредственная связь между жертвенным служением Баба и главными институтами новой религиозной системы, связь, отражающая глубокое историческое единство двух вер - баби и бахаи.
        В 1910 году обстановка в Святой Земле существенно изменилась, и ничто более не препятствовало отъезду Абдул-Баха. Многолетнее заточение серьезно сказалось на его здоровье, поэтому он и его спутники сделали остановку в Египте, чтобы отдохнуть и восстановить силы. 11 августа 1911 года Абдул-Баха в сопровождении небольшой группы близких ему людей отплыл в Марсель на пароходе ╚Корсика╩. Так началось продлившееся два года и четыре месяца путешествие Абдул-Баха по странам Запада. За это время он дважды посетил Лондон, Париж, Штутгарт, побывал в других европейских центрах, совершил поездку по Северной Америке, которая имела очень важные последствия.
        11 апреля 1912 года Абдул-Баха прибыл в Нью-Йорк. За время пребывания в Северной Америке он посетил около сорока больших и малых городов США, как на востоке, так и на западе страны. Он побывал в Чикаго, где заложил первый камень здания, которому предстояло стать ╚Материнским Храмом Запада╩. В городе Элиоте (штат Мэн) Абдул-Баха встретился с Сарой Фармер, основательницей учебного центра для взрослых ╚Грин Эйкр╩ (╚Зеленая Делянка╩), которая, будучи бахаи, систематически использовала помещения этого учебного заведения для занятий по основам учения бахаи(9). В Канаде Абдул-Баха посетил Монреаль и был гостем канадского архитектора Уильяма Сазерленда Максвелла и его жены, Мэй Боллс Максвелл. Мэй Максвелл еще в юности приняла Веру бахаи; в 1898 году она вместе с госпожой Херст совершила паломничество в Акку.
        Прием, оказанный Абдул-Баха в Монреале, нельзя назвать необычным. Так же его встречали и в других городах Запада(10). Хранитель вероучения бахаи посетил собор Нотр-Дам, получил разрешение обратиться к верующим в храме Спасителя и в церкви Св. Иакова, выступил перед многолюдной аудиторией в помещении профсоюзного центра на улице Сент-Лоренс, беседовал со множеством людей в гостинице ╚Виндзор╩ и в доме Максвеллов на Пайн-авеню, где остановился в начале своего пребывания в Монреале. Ход визита подробно освещали крупнейшие газеты. Внимание прессы было приковано к Абдул-Баха не только во время его пребывания в Монреале, но и на протяжении всей поездки по Северной Америке и странам Европы.
        Последствия этой поездки невозможно переоценить. Бахаи Запада представилась возможность вступить в непосредственный контакт с главой и общепризнанным толкователем их веры. Толпы верующих жаждали встретиться с ним, услышать его советы и таким образом обогатить и углубить свое понимание основ учения во всех его аспектах - теологическом, социальном, этическом. У широкой публики на Западе сложилось весьма благоприятное представление о новой религии, что в дальнейшем помогло последователям Бахауллы распространять его вероучение. Абдул-Баха обращался не только к церковной пастве, но и к членам общества защиты мира, профсоюзной и университетской аудитории, к группам сторонников различных социально-реформаторских учений. К концу поездки стало очевидным, что послание Бахауллы донесено до мира; сообщество же бахаи значительно пополнило свои ряды - к нему присоединилось целое поколение новых собратьев, людей, принадлежавших к самым различным слоям общества(11).
        В годы первой мировой войны Абдул-Баха жил уединенно в Хайфе, в Святой Земле. Его сводному брату Мохаммаду Али удалось возбудить подозрения османских властей, обвинив Абдул-Баха в связях с западным миром. Абдул-Баха грозила казнь, а крошечной колонии бахаи в Святой Земле - изгнание. Опасность миновала лишь в 1918 году, когда война закончилась поражением Тройственного союза, в результате чего Турция лишилась всех своих владений на